Вспомним о живых

"Психологическая газета", 2003 год

23 февраля, с недавнего времени, полноценный «красный день календаря» – «День защитника отечества». Но, как не взгляни на этот праздник, учитывая состояние отечества и положение его защитников, праздничное настроение всё как-то не вытанцовывается. Что ж, будем надеется, что простое напоминание профессионалам о положении этих людей в нашем отечестве станет своеобразным, опосредованным подарком к празднику самим «виновникам торжества».

Армейские будни

Есть «служба в армии», а есть «такая профессия – Родину защищать», и это далеко не одно и тоже. Армия – это зеркало общества, причём, не кривое, как иногда думают, а слишком, даже чересчур прямое, я бы сказал – распрямлённое. И дело не в том, что у тоталитарной страны тоталитарная армия, а в демократической – демократическая, нет. Армия – это всегда армия, но самоощущение людей в армии определяется не её собственными порядками, а тем, как чувствуют себя граждане той страны, которую эта армия призвана защищать.

Если «среднестатистическому гражданину» страны хорошо, то и в армии нормально, а если в стране худо, то в армии – стократ хуже. Сейчас в это трудно поверить, но когда-то граждане Страны Советов, действительно, считали себя счастливыми, или, по крайней мере, куда более счастливыми, нежели нынешние россияне. У современного российского гражданина даже как-то неловко спрашивать: «Как твои дела?» Неловко, поскольку не хочется ставить его в тупик или заставлять врать. А теперь представьте-ка, что значит в подобной ситуации задать аналогичный вопрос человеку в погонах. Лучше даже не думать о возможных вариантах ответов.

Армия делится на тех, кто пошёл в неё служить, и на тех, кто был в неё призван. Обычно, когда говорят о «проблемах армии», то речь идёт о последних, но армия – это единый, живой, хотя и очень в последнее время болеющий организм. Чем для советского офицера была армия? Армия гарантировала ему высокий социальный статус и ещё большее чувство самоуважения, причём, всё это счастье на фоне блаженной определённости, ясности и понятности своего будущего!

Для призывника, кстати, армия тоже была синонимом определённости (на сей раз, правда, куда менее приятной), т.е. неизбежности. А, как показали эксперименты М. Селигмана, когда что-то неизбежно, ты перестаёшь этого бояться и, вообще, переносишь это легче. Страх жив лишь до тех пор, пока у тебя есть надежда на спасение, когда такой надежды нет, то и страх улетучивается, иногда даже возникает желание сыграть какой-нибудь «трогательный марш» из «Здравствуйте, я ваша тётя!»: «Пурум! Пурум-пум-пум-пум!».

Теперь того уж нет, а то – далече. Призывники, почувствовав возможность избавления от этой напасти, «бегают», от чего сама армия в их глазах становится ещё более ужасной, чем она есть на самом деле. А офицеры тем временем ненавидят себя за то, что они офицеры (читай: «мужчины, не способные обеспечить себя и свою семью»). И при всём при этом, их сердце под прицелом, и это обстоятельство службы, не только никуда не делось, а лишь раздалось вширь и вглубь. И первым – мучительно, вторым – тошно, а когда они встречаются лицом к лицу – вообще, караул.

Армия делится на тех, кто пошёл в неё служить, и на тех, кто был в неё призван. Обычно, когда говорят о «проблемах армии», то речь идёт о последних, но армия – это единый, живой, хотя и очень в последнее время болеющий организм. Чем для советского офицера была армия? Армия гарантировала ему высокий социальный статус и ещё большее чувство самоуважения, причём, всё это счастье на фоне блаженной определённости, ясности и понятности своего будущего!

Психология военного – это не выдумка армейских психологов, а реальный, объективно существующий феномен, и складывается она из двух составляющих. С одной стороны, для того, чтобы пойти в кадровые военные нужно иметь определённую конструкцию своего психического аппарата, с другой стороны – само пребывание в подобной социальной системе накладывает свой неизгладимый отпечаток на любой психический аппарат.

В чём же упомянутая особенность психического аппарата? Она заключается в своего роде парадоксе: люди, желающие сделать военную карьеру отличаются двумя, в чём-то взаимоисключающими качествами – они одновременно амбициозны и подчиняемы более «среднестатистического человека». Впрочем, у любого военного есть командир сверху и подчинённый снизу, так что подобная, весьма странная психологическая конструкция здесь вполне оправдана.

И всё было бы хорошо, если бы в армии всё было так, как должно быть в армии. Но что же получится, если служить в армии не престижно, вследствие чего «амбициозная потребность» оказывается попросту фрустрирована, а подчиняться тем, кто служит в армии, при таких обстоятельствах, в высшей степени невозможно. Что, скажите на милость, должна переживать такая психическая организация, которая без удовлетворения двух этих потребностей оказывается просто разрушенной?!

Пребывание в статусе военнослужащего, с другой стороны, это специфический психологический опыт, существенным образом влияющий на психологию конкретного человека. Пояснить результат этого влияния тому, кто подобного никогда не испытывал (а среди читателей «Психологической газеты» таких, как мне представляется, большинство), сложно. Но давайте, всё же, попробуем…

Представьте себе, что вы 24 часа в сутки и на протяжении нескольких лет кряду находитесь в одном и том же коллективе, состоящем из двух-трёх десятков человек. Причём, вы вместе едите, спите, строем отправляетесь в «отхожее место» и на «культурный отдых», вместе переживаете унижение и боль, вместе делите малые радости «армейского быта» и вместе переносите «тяготы и лишения военной службы».

Специфика такого коллектива уникальна, но и психология людей, прошедших через него так же отличается от любой другой. Здесь возникает своеобразное братство: другой человек словно бы лежит у тебя на ладони, известен и понятен, он – «такой же, как ты», вы, образно выражаясь, члены одной стаи. И чувство взаимной ответственности обусловлено здесь не просто благородным призывом: «Один за всех и все за одного!», а тем, что само устройство армейской жизни делает этот принцип почти биологическим императивом.

Потом эти люди, люди с такой психологией, с такой социальностью, неизбежно оказываются «на гражданке», где система отношений принципиально отлична. Психологу, который не думает о том, что перед ним человек с «военным прошлом», иногда вообще трудно понять, что за проблема его мучает, да, и сам «клиент» не в силах её сформулировать. Он будет говорить то о «разгильдяйстве» окружающих и раздражаться, то об отсутствии в них «доверительности» и «открытости», впадая в тоскливое настроение. Парадокс? Отнюдь. Подобный «запрос» вполне естественен для «отставника», но и не выполним «на гражданке», и всё это, к сожалению, слишком быстро перерастает в трагедию. Конфликтность, общую невротизацию, алкоголизм, депрессию…

Представьте себе, что вы 24 часа в сутки и на протяжении нескольких лет кряду находитесь в одном и том же коллективе, состоящем из двух-трёх десятков человек. Причём, вы вместе едите, спите, строем отправляетесь в «отхожее место» и на «культурный отдых», вместе переживаете унижение и боль, вместе делите малые радости «армейского быта» и вместе переносите «тяготы и лишения военной службы».

Война, которая никогда не заканчивается
Когда количество американских ветеранов войны во Вьетнаме, погибших в результате самоубийств на родной земле, стало превышать число официальных боевых потерь США в этой компании, там задумались о «вьетнамском синдроме». Что ж, давайте и мы зададимся вопросом: кто из наших солдат стал подлинной жертвой «чеченской компании» – те, кто погибли мгновенно, не успев даже спохватиться, опомниться, осознать случившееся, или же те, кто всё-таки выжил в этом Аду, те, чья память навечно хранит теперь привкус-дыхание смерти? Нет, нам следует помнить о живых, о выживших. Именно они нуждаются в помощи, именно они – подлинные жертвы трагедии. Погибшие – умерли, их история, как это ни печально, закончилась, а этим, выжившим, придётся жить со своей трагедией, причём, в мире, который ничего не смыслит в том, что такое «настоящая боль».

Впрочем, сначала пару слов о «стрессе». Условно, все стрессовые ситуации можно разделить на три большие группы. В одном случае речь идёт о стрессе, который обусловлен тем, что человек не хочет жить так, как он живёт, т.е. становится, по большому счёту, жертвой самодраматизации. Классическим примером таких неврозов является невроз, вызванный внутренним несогласием человека с тем положением (статусом), которое он занимает в своей социальной группе, или же невроз, обусловленный фрустрацией сексуальных потребностей и ожиданий индивида (то, что мы привыкли именовать истерическим неврозом).

В другом случае, человек сталкивается с внешними обстоятельствами, которые не позволяют ему жить так, как он привык жить прежде. Здесь мы обнаруживаем кризис дезадаптации, вызванный нарушением наиболее значимых динамических стереотипов (возникает, выражаясь словами П.К. Анохина, «хаос функциональных систем»). 

Примером таких ситуаций является развод, утрата работы, финансовый крах, гибель близкого человека.

Наконец, третья группа стрессовых ситуаций – это событие в жизни человека, приводящее к возникновению посттравматического стрессового расстройства. Основная характеристика психотравмы определяется здесь, как патологическая сенсибилизация психического аппарата человека к опасности, факту угрозы. Здесь психическое расстройство протекает по типу своего рода аллергической реакции, анафилактического шока. Подобная психическая травма, иногда спустя даже несколько лет, способна привести к формированию выраженных патологических состояний. Это как бомба с часовым механизмом, как гильотина с отсроченным механизмом действия. Настоящие круги Ада: сначала стресс, где жизнь висит на волоске, затем счастливое спасение, а потом долгая, может быть, жизнь с постоянным, подспудным ощущением близости смерти.

Что ж, давайте и мы зададимся вопросом: кто из наших солдат стал подлинной жертвой «чеченской компании» – те, кто погибли мгновенно, не успев даже спохватиться, опомниться, осознать случившееся, или же те, кто всё-таки выжил в этом Аду, те, чья память навечно хранит теперь привкус-дыхание смерти? Нет, нам следует помнить о живых, о выживших. 

Все мы знаем, что умрём, но одно дело знать о неминуемости смерти, другое дело – ощутить её обжигающе-холодное дыхание, и не умереть. Мы все живём так, словно бы знаем, когда умрём, нам кажется, что это случится в строго отмеренный нам природою срок – где-нибудь лет в 75, а может быть, 85, 90, 100. Но ведь это совершеннейшее заблуждение, жизнь сама по себе предполагает смерть, она предполагает её всегда, а не «когда-нибудь». И все «чеченцы» лишены той беззаботности, того «божественного неведения», которое только и позволяет нам чувствовать себя счастливым. Иллюзии, знаете ли, сколь бы ни были они пагубны, способны творить чудеса. А реальность чужда чудесам, её законы прописаны категорично и немилосердно: смерть всегда здесь, всегда рядом.

Как человек переживает трагедию? Зачастую, он сразу впадает в панику, вызывающую тяжёлое психическое расстройство. Но чаще, в момент трагедии он, напротив, проявляет чудеса мужества и героизма, справляется с собственной болью или смятением, оказывает помощь пострадавшим, мобилизуется, борется за жизнь. Эта фаза посттравматического стрессового расстройства называется «героической».

Сразу за первой идёт вторая, следующая фаза, получившая название «медового месяца». В этот период, иногда весьма продолжительный, человек находится в некотором, даже приподнятом состоянии духа. Он испытывает гордость за себя, ведь он справился с бедой, не спасовал перед лицом смерти, проявил себя, как настоящий герой. Пока всё хорошо, даже замечательно, но вот, вдруг, на фоне этого «полного душевного благополучия», в сознании внезапно, самопроизвольно воспроизводится страшная картина: грохот взрыва, всполохи огня, кровь, боль, крики твоих умирающих товарищей. На их месте мог оказаться ты! Ужас пронзает человека насквозь, вызывает судорогу и душевное смятение, панику. Так начинается болезнь, превращающая каждое мгновение жизни в настоящую муку.

Основные симптомы посттравматического стрессового расстройства болезненны и мучительны. Первый – это так называемые флэш-беки: повторяющиеся, навязчивые, яркие, чрезвычайно эмоционально насыщенные воспоминания пережитой трагедии. Второй – это формирующая тенденция избегать каких-либо психологических нагрузок, желание спрятаться, уйти от принятия решений, от контактов, от какой-либо активности. Третий – исключительная раздражительность, человек напоминает раненого зверя, он выглядит, зачастую безумным, взрывается от малейшего напряжения, из-за мелочей, на ровном месте.

Всё это постепенно приводит к существенной личностной трансформации, формируется болезненная психопатологическая структура, само его поведение становится болезненным. Он не способен более адаптироваться, приспосабливаться к жизненным обстоятельствам, теряет способность работать и поддерживать межличностные контакты. Он ненавидит всех тех, кто, по его мнению, «не знает жизни», тех, кто «не нюхал пороха», не знаком со смертью и настоящим страданием. Он становится человеконенавистником, часто алкоголизируется, страдает и мучает окружающих. Возможно, скоро он освободит и их, и себя от этой невыносимой боли.

Как человек переживает трагедию? Зачастую, он сразу впадает в панику, вызывающую тяжёлое психическое расстройство. Но чаще, в момент трагедии он, напротив, проявляет чудеса мужества и героизма, справляется с собственной болью или смятением, оказывает помощь пострадавшим, мобилизуется, борется за жизнь. Эта фаза посттравматического стрессового расстройства называется «героической».

Чтобы помнили…
«Раскрученные» на экранах и страницах СМИ катастрофы гарантируют погибшим посмертную славу, а их родственникам какие-то благодеяния со стороны власть имущих (оговорюсь, что «благодеяния» эти, как мне хорошо известно, весьма символические). Тем, кто погиб на АПЛ «Курск», ставят памятники, причём, в разных уголках страны, а о десятках тысяч ребят, тоже погибших, только в Чечне, даже не вспоминают. Экспертизой их тел не интересуются журналисты, а судьбами их родственников – правительство. Поэтому холодильные камеры ещё будут долго стоять полными неопознанных останков, а родственники этих мальчишек продолжают ждать... К сожалению, судьбой «маленького человека» в России, т.е. каждого из нас, до сих пор занята лишь «великая русская литература», это её традиционная тема, которая так и не стала, пока, темой государственной.

И вот вопрос: думаем ли мы о людях, или же мы, как и в прежние «советские времена», продолжаем думать о событиях? Так ли сильно мы изменились за эти годы? И чего мы ждём от этой жизни, если мы меняемся столь медленно и столь несущественно? Россия – велика, а отступать некуда. Перемены, потрясшие нашу жизнь, не прошли бесследно. Наше общество поражено болезнью неуверенности в завтрашнем дне, депрессией, ощущением бессмысленности существования, мы утратили «лёгкость бытия». Но среди несчастных выделаются те, кто несчастны более других, те, кто пережил тяжелейшую трагедию, и прежде всего, это молодые и не очень ветераны афганской и чеченской войн. Способно ли больное общество помочь им?.. Вряд ли. А достанет ли нам, специалистам, чувства профессионального долга помогать тем, от кого отвернулось даже государство, которое они защищали? 
http://www.psy.su/

Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки