Апология Платона. Диалоги государства и общества. Часть 1

Статья из цикла "Предложения по способам думать. От теории поступка к поступку как действию". Проект "Болты и Гайки", 2011 год

 Апперетив.

«Возможно когда-нибудь нынешний век будет известен как век Делёза», – так звучит, ставшее уже классическим, высказывание Мишеля Фуко. Он тогда как раз прочел «Различие и повторение» и «Логика смысла» – две удивительно глубокие книги Жиля Делёза. Впрочем, до работы «Что такое философия?», которую Делёз написал вместе со своим другом и коллегой, психиатром Феликсом Гваттари, Фуко не дожил. И кажется мне, что прочти он эту работу, от «вводной конструкции» в своем определении современности – «возможно когда-нибудь» – Фуко бы отказался: «Нынешний век будет известен как век Делёза».

«Пожалуй, вопросом "что такое философия" можно задаваться лишь в позднюю пору, когда наступает старость, а с нею и время говорить конкретно», – так начинают Делёз и Гваттари эту книжку с названием как у учебника для начальной школы. Гваттари и правда умрет через год после ее публикации, а до самоубийства больного раком Делёза оставалось чуть более четырех . «Это такой вопрос, – продолжают они, – которым задаются, скрывая беспокойство, ближе к полуночи, когда больше спрашивать уже не о чем»[1]. Последний вопрос – последний ответ.

Галопирующая бесконечными интеллектуальными инновациями философия XX века должна была, как ни крути, придти к каким-нибудь (ну хоть каким-нибудь) «окончательным выводам». Античность философствовала 1200 лет, средневековье можно не считать, но пусть и оно будет – это 1000 лет; следующий «полный круг» философской мысли – от эпохи Возрождения до, собственно, ХХ века – это 400 лет. Взглядом такие циклы философствования не охватить, на таком длиннике можно лишь заниматься реконструкцией, а значит – создавать правдоподобную ложь.

С ХХ веком все по-другому – это полноценная «философская серия»: по кругу прошла череда философий, сопоставимая по объему созданного ею и разнообразию направлений с классическими «сериями» античности и нового времени. А это значит, что современник ХХ века мог на собственном опыте проследить полный цикл зарождения, взлета и умирания философского знания. Если ты успел застать на профессорской кафедре первого в этой «серии», если ты сам был в центре событий, когда она билась и побеждала, и если, наконец, ты видишь, как твой ученик восходит на кафедру, чтобы срубить ее под самый корешок, ты, в конце жизни, вероятно, можешь сказать: «Я кое-что понял»...

Что же поняли философ Делёз и психиатр Гваттари, «старчески» отвечая на вопрос – что такое философия? Формулировка, возможно, покажется кому-то странной и даже примитивной, но мне она очень нравится: «философия – это искусство формировать, изобретать, изготавливать концепты»[2]


Приятно думать, что для понимания вопроса (тем более, такого) достаточно разобраться всего с одним-единственным концептом – концептом концепта.

С ХХ веком все по-другому – это полноценная «философская серия»: по кругу прошла череда философий, сопоставимая по объему созданного ею и разнообразию направлений с классическими «сериями» античности и нового времени. А это значит, что современник ХХ века мог на собственном опыте проследить полный цикл зарождения, взлета и умирания философского знания.

Вся философия, если рассматривать ее максимально непредвзято – со стороны, так сказать, представляет собой череду способов думать, предлагаемых нам разными мыслителями. Способ думать – это специфический взгляд на мир, какой-то особенный взгляд, отличный от других. Но смотрим мы, как это ни странно, в любом случае, на один и тот же мир. И в этом, согласитесь, парадокс: мир один, а картин этого мира множество. Есть ли среди них правильная, объективная, или хотя бы просто лучшая? И если да, то в каком смысле – правильная, объективная и лучшая?

Тут, опять же, что называется, с какой точки зрения посмотреть (для меня, например, важна функциональность предлагаемой «модели»)... Но, в любом случае, эта разность взглядов определяется не тем, что рассматриваемые миры разные (он один, как мы выяснили или, вроде как, договорились), а тем, что тот или иной философов в этом мире увидел, узрел, или, если следовать определению Делёза и Гваттари – «сформировал, изобрел, изготовил», то есть, специфическими для данного философа концептами.

«Чего стоит философ, – спрашивают Делёз и Гваттари, – если о нем можно сказать: он не создал ни одного концепта, он не создал сам своих концептов?»[3]

Понятно, что он не стоит ничего, он не мыслитель, не ученый и не художник, он – «чиновник от философии», а не творец. Платон невозможен без концепта «Идеи», Декарт без «Сogito», Канта нет без «вещи в себе», Гегель не будет Гегелем без «Абсолюта» («Абсолютного Духа»), и так с каждым подлинным философом – у них у всех есть своя «земля обетованная». Хотя каждый раз это один и тот же Мир...

Впрочем, возникает ощущение какого-то подвоха – ведь, когда мы говорим о «концепте», речь, по большому счету, идет просто о «философских понятиях» – мол, что с того, просто еще один термин… Да, безусловно. Речь, действительно, идет о «философских понятиях», «терминах», и потому, собственно, ничего особенного. Но есть тонкость: чтобы объяснить (а точнее – понять, увидеть) такое «понятие» какого-то конкретного философа, нам придется проговорить всю его философию (и еще не факт, что объясним и поймем, а тем более – увидим!). Потому что, на самом деле, концепт (а именно про него сейчас и идет речь) – это не что-то, объективно существующее в реальности, что мы таким образом назвали. Нет, концепт – это то в реальности, что обрело свое существование в ней, именно благодаря тому и когда мы это в ней, в этой реальности, увидели.

Звучит, конечно, странно, но это легко представить: ситуация полностью соответствует феномену «наблюдателя» в ядерной физике – наблюдателя, который, появляясь в уравнении, изменяет его результат, превращая волну в квант, а исчезая, квант – в волну. «Достоверное познание, – пишут Делёз и Гваттари, – само вбирает в себя объективную действительность – а не так, чтобы объективная действительность предполагала какую-то истину, признаваемую предсуществующей или предположенной ей»[4]

Понятно, что он не стоит ничего, он не мыслитель, не ученый и не художник, он – «чиновник от философии», а не творец. Платон невозможен без концепта «Идеи», Декарт без «Сogito», Канта нет без «вещи в себе», Гегель не будет Гегелем без «Абсолюта» («Абсолютного Духа»), и так с каждым подлинным философом – у них у всех есть своя «земля обетованная». Хотя каждый раз это один и тот же Мир...

Понятно, что он не стоит ничего, он не мыслитель, не ученый и не художник, он – «чиновник от философии», а не творец. Платон невозможен без концепта «Идеи», Декарт без «Сogito», Канта нет без «вещи в себе», Гегель не будет Гегелем без «Абсолюта» («Абсолютного Духа»), и так с каждым подлинным философом – у них у всех есть своя «земля обетованная». Хотя каждый раз это один и тот же Мир...

Просто так читать книжки по философии – это, на мой взгляд, какая-то отчаянная бессмыслица, чушь и блаж. С тем же успехом можно, например, слушать музыку (музыку – даже, наверное, приятнее). Читать книжки по философии правильно – это проводить исследование, поиск, воссоздавать по «чертежам мысли» те концепты, которые когда-то построили, а точнее – увидели – их авторы. Это такой «новодел»: «делай с нами, делай как мы, делай лучше нас». Читая, мы пытаемся увидеть то, что видит автор, но не может показать, а потому лишь рассказывает. Иными словами, читать книжки по философии – это пытаться оказаться в другом варианте реальности, прорваться в нее, увидеть этот новый мир (хотя он, конечно, останется при этом тем же самым). Изучать философию – это обучаться видеть концепты.

С другой стороны, философский труд напоминает работу врача-диагноста: по обрывкам каких-то разрозненных признаков, отсылок, намеков, образов и метафор мы пытаемся увидеть то, что принципиально скрыто от нашего взора, скрыто, потому что отсутствует. Болезнь – это же, строго говоря, некая фикция, абстрактное представление из учебника. В действительности, нет такой вещи – «болезнь», есть лишь определенное состояние организма, но умение видеть в организме «болезнь», а не просто «состояние», и делает человека врачом, как умение видеть не хаос реальности, но организующие его концепты, делает человека философом.

Делёз и Гваттари сотни страниц напролет пытаются вызвать в нас видение (понимание) концепта «концепт». Хотя все, мне кажется, куда проще, ведь речь, по сути, идет о том, как мы с вами, в принципе, думаем: все наше мышление – эта игра «концептов» («вещей») и «мнений» («отношений»). И я не говорю сейчас о философии, я говорю о нашей с вами обыденной мыслительной деятельности: все, что нам кажется реальным (или, если угодно, является таковым), – это «концепты», а поскольку мы как-то относимся ко всему, что есть (то есть, к «концептам»), вторая часть нашего мышления – это наши «мнения». «Дом» – это концепт, «мама» – это концепт, «работа» – это концепт, «любовь» – это концепт, «смерть» – это концепт... Все эти понятия – по сути, являются «концептами»: чем-то, чего объективно нет в реальности, но то, что обнаруживается в ней, благодаря тому, что эти концепты у нас есть.

А эти концепты, в свою очередь, организуют дискурс, они остов, костяк, скелет, на котором он держится. И если дискурс – это все, что может быть сказано о некой «вещи» (предмете, явлении), то концепты – это, собственно, то, о чем идет речь в рамках этого дискурса. Можно сказать, что концепты – это точки фиксации (мышцы обретают силу, лишь будучи прикрепленными к костям, в отдельности – они просто мясо, не более того). И если мы хотим понять не просто то, о чем мы говорим, но то, что именно мы говорим, мы должны понимать концепты, а не просто слова.

Вот простой пример организации конкретного дискурса через набор базовых для него концептов: дискурс семьи организован концептами – собственно «семья », далее – «муж », «жена», «дети», «брак», «родители», «любовь», «совместное хозяйство» и т.д.. А теперь давайте представим себе некого воображаемого инопланетянина, который прилетел на Землю, чтобы составить представление о том, как тут живут ее аборигены, то он, при всем желании, увидит не «семью » (и далее по приведенному списку концептов), а мужчину и женщину, их приплод, которые зачем-то живут под одной крышей, ведут общее хозяйство, вместе проводят праздники и выходные... Его доклад инопланетному начальству будет выглядеть как сущая нелепость, не имеющая никакого логического объяснения – «почему-то люди живут такими группами».

Болезнь – это же, строго говоря, некая фикция, абстрактное представление из учебника. В действительности, нет такой вещи – «болезнь», есть лишь определенное состояние организма, но умение видеть в организме «болезнь», а не просто «состояние», и делает человека врачом, как умение видеть не хаос реальности, но организующие его концепты, делает человека философом.

Но для нас – все иначе, само слово «семья» или «муж», или «мама», или «наши дети» – значит нечто совершенно особенное, нечто большее, чем простой функционал (интенсионал понятия), каждое из этих слов – целый мир, в котором заключен особый смысл. Когда жена говорит мужу-изменнику: «А ты о детях подумал?! », она говорит не о том, что надо вообще «думать » что угодно о каких-то абстрактных «детях» («африканских», например), она сообщает ему нечто совершенно иное, что нам понятно, если мы, в отличии от нашего воображаемого инопланетянина, осознаем концепт «наши дети». И ведь, возьмем другой пример, «мама», согласитесь, – это не просто «женщина, которая меня родила», «мама» – это вселенная смыслов, подтекстов, переживаний и ценностей. И это – концепт, а не просто слово, и даже не «объективная реальность », которую, прощу прощения, можно «пощупать » – вы можете пощупать, извините, женщину, но не «мать». Это нечто, что есть, при этом объективно отсутствуя.

И теперь, внимание, вопрос: устраивает ли нас тот мир, в котором мы живем? Ответ, на самом деле, сейчас не так важен (можно поразмыслить об этом на досуге, тем более, что мы постоянно только этим и заняты). Важно другое: кто ответственен за те концепты, которые и есть наша с вами реальность, наш мир? Ответов на этот вопрос, например, в той же французской философии, если мы говорим о Делёзе и Фуко, предостаточно (особенно у Фуко) – общество, культура, традиция и так далее, и тому подобное. Но это ведь все – воля случая: общество, в котором мы родились, культура, в которой мы воспитывались, традиция, к которой мы принадлежим, могли быть другими – и мы жили бы тогда в другом мире, в другой реальности. А потому – это все случайность и условность, и значит всегда есть другой способ думать: другие концепты, являющие нам реальность, и другие мнения в отношении них.

Другая реальность и другая жизнь – это вполне возможно, это не бред и не смелая фантазия безумца. Мир вокруг нас может измениться до неузнаваемости, если, конечно, мы готовы трудиться над тем, чтобы видеть в нем нечто, что прежде оставалось незамеченным («отсутствовало»), готовы отказаться от тех устойчивых концептов, которые кажутся нам незыблемыми и безусловными, да и вообще, хотим себе другой жизни (тем более, что эта, как мне почему-то кажется, нас не слишком устраивает). Весь вопрос, таким образом, в ревизии сознания... Точнее не так: сначала в понимании того, как оно в принципе работает, а затем уже да – в ревизии, и поиске новых концептов. Новой жизни.

Впрочем, Делёз не предлагает нам искать новые концепты и новый мир (это, вообще говоря, не в духе «стариков» – куда-то устремляться и что-то надсадно советовать), он лишь констатирует факт, методологизирует, так сказать, ситуацию, показывает, где мы оказались после очередного витка «философской мысли». Благодаря Платону, античность «известна нам» как время Идей (Эйдосов): именно этот концепт раз и навсегда разделил реальность на «видимое» и «невидимое», на «Истину» и ее, предельно разнообразные, проявления, а также нас самих – на идеалистов и всех остальных. Благодаря Делёзу, ХХ век, безусловно, будет известен будущему, как век «концептов»: именно такой – сотканной из «разных способов думать», «дискурсов», «концептов» – предстала нам реальность в ХХ веке. А уж станем ли мы, в связи с этим, «концептуалистами» или нет, сделаем из этого концепта практические выводы в веке ХХI-ом или нет – вопрос на будущее, и где-то в этом гипотетическом будущем нас, вероятно, ждет ответ.

Называть ХХ век «веком Делёза» или не называть – это, конечно, дело вкуса (я бы, например, назвал его «веком Фуко» или даже «веком Витгенштейна» – мне так больше нравится), но игнорировать эту новую (по-новому понятую) – «концептуальную» – реальность, и не сделать для себя и в связи с этим, прагматических выводов было бы крайне неосмотрительно.

Благодаря Платону, античность «известна нам» как время Идей (Эйдосов): именно этот концепт раз и навсегда разделил реальность на «видимое» и «невидимое», на «Истину» и ее, предельно разнообразные, проявления, а также нас самих – на идеалистов и всех остальных.

Из личного архива: воспоминания неофита.

По моему очень личному, но глубокому и искреннему убеждению, все руководства по психиатрии, а также соответствующие справочники, учебники, пособия и словари – представляют собой полнейшую абракадабру. Боюсь, что многие действующие психиатры, полагая, что я веду речь о последней версии «Международной классификации болезней» (МКБ-10), поспешат со мной согласиться. Но нет, я говорю не о конкретной номенклатуре, мое заявление носит системный характер и касается именно любого психиатрического текста. И не спешите ставить мне диагноз (я, если что, постараюсь сам с этим справиться).

Дело в том, что я не видел в своей жизни психиатра, который бы выучился по учебнику, и, соответственно, не представляю себе учебника, который был бы способен выполнить соответствующую функцию – обучить. Учебник по иностранному языку, например, я могу себе представить – с произношением у самоучки, скорее всего, будут проблемы, но язык выучить можно, знает история такие примеры. С психиатрией подобный фокус не возможен в принципе. Конечно, когда я уже являюсь, пусть и начинающим психиатром, все эти пособия, руководства и справочники, вне всякого сомнения и безусловно, мне пригодятся. Но если я еще не психиатр (пусть и сколь угодно эфебного типа), они – бессмысленны.

Вот возьмем для примера, определение «бреда», приведенное в «Руководстве по психиатрии» под редакцией академика АМН СССР А.В. Смулевича: «Бред – некорректируемое установление связей и отношений между явлениями, событиями, людьми без реальных оснований»[5]

Теоретически, конечно, тут все понятно. Но, прошу поверить мне на слово, пока вы не поговорите с больным, который продемонстрирует вам свой «бред», пока старший товарищ по профессии не подскажет вам, что вот это именно он – «бред», причем, потому-то и потому-то, вы вряд ли сможете отличить «бред» от «небреда». В конце концов, если строго следовать этому определению, то, формально-логически, «бред» можно диагностировать, например, у астрологов или, того хуже, у историков, которые, как известно, грешат установлением связей между явлениями, событиями и людьми без реальных оснований. И попробуй их разубеди… Я уж него говорю про парапсихологов или куда менее одиозных феноменологов – Гуссерля или Хайдеггера, например. Нет, они не больны, хотя и подходят под определение; то, что они высказывают – это их мировоззрение (представления), но не «бред», сколько бы сомнительными не казались их, используемые в качестве «доказательств», доводы.

«Бред» – это болезнь и весьма специфическая шутка, которую просто так, по определению, не определишь. Собственно и я когда-то думал, что понимаю «бред» из определения, но, как говорится, надежды юношей питают…

* * *

У меня плохая память на лица и на имена, но своих первых психиатрических пациентов, хоть и двадцать лет прошло, я помню отчетливо – первого пациента с синдромом Кандинского-Клерамбо, первого больного МДП (маниакально-депрессивным психозом), первого кататоника, первого истероидного психопата. Конечно, они не были моими пациентами в прямом смысле этого слова (кто бы мне их тогда, первокурснику, доверил?), дело было на «профессорских разборах»…

Дело в том, что я не видел в своей жизни психиатра, который бы выучился по учебнику, и, соответственно, не представляю себе учебника, который был бы способен выполнить соответствующую функцию – обучить. Учебник по иностранному языку, например, я могу себе представить – с произношением у самоучки, скорее всего, будут проблемы, но язык выучить можно, знает история такие примеры.

В Военно-медицинской академии существовало так называемое «военно-научное общество слушателей» (с гениальной аббревиатурой – ВНОС), и если ты становился «кружковцем» соответствующей кафедры, то тебя начинали допускать на «профессорские разборы». Понятно, что я с первого курса вступил во ВНОС кафедры психиатрии, и разборы, проводимые полковником медицинской службы, доктором медицинских наук, профессором, начальником кафедры психиатрии Военно-медицинской академии, главным психиатром МО РФ Виктором Ксенофонтовичем Смирновым, посещал, несмотря на все «тяготы и лишения воинской службы», при любой удобной и неудобной возможности.

И это были не просто «разборы», должен вам сказать… Это были настоящие спектакли! Древнегреческие трагедии с Зевсом в главной роли! Начиналось все буднично: больного заочно представлял лечащий врач, потом приводили самого пациента и с ним долго беседовал Виктор Ксенофонтович. Затем всем желающим предоставлялась возможность задать пациенту вопросы, который далее удалялся из аудитории в палату, и начиналось обсуждение: причем, с младших, то есть – вносовцев (мы несли отчаянную чушь, как я теперь понимаю), далее адъюнкты и ординаторы (тут все, как говорится, «по учебнику» – ни влево, ни вправо, инициатива наказуема), затем выступали уже остепенные специалисты, доценты, профессора (тут уже кто во что горазд), и наконец, слово брал начальник…

Виктор Ксенофонтович личностью был незаурядной, с ярко выраженным «истероидным радикалом» (что я, конечно, далеко не сразу понял – этому еще тоже предстояло обучиться). Он с мукой на лице выслушал своих сотрудников – видно было, какое невыносимое страдание это ему доставляло. Виктор Ксенофонтович пыхтел, смотрел в аудиторию каким-то сосредоточенным, но одновременно рассеянным взором, супил брови, тер руками лицо, затем поднимался всем своим грузным телом из-за стола, молча подходил к высокому темному окну (разборы обычно проходили поздно вечером) и, глядя в эту непроглядную питерскую ночь, начинал размышлять вслух.

Из того, что он говорил – долго протягивая особенно приятные ему слова, играя обертонами и срываясь на легкие повизгивания, – как правило, следовало, что все выступавшие били категорически мимо цели (на что, конечно, каждому, с иезуитским изяществом, указывалось). В результате, собственно «профессорского разбора» оказывалось, что шизофреник, которого все только что видели, на самом деле не шизофреник, а психопат, или что сошел он с ума не три года назад, как все думают, а пять, когда был первый «шуб», который все проглядели (кроме него – Виктора Ксенофонтовича), и так далее, и тому подобное. И говорил он это так убедительно (для вносовцев, по крайней мере), что никаких сомнений быть не могло: дяденька видел Истину, и она говорила с ним...

Иногда Виктор Ксенофонтович задавался риторическими вопросами:


– А почему лечащий доктор назвал оральный секс «миньетом», а не «минетом»? – говорил он, отпустив больного, чем повергал собравшихся в священный трепет (кто его знает, чем эдакая «вольность» могла обернуться для докладчика, по крайней мере, «Фрейда», в присутствии Виктора Ксенофонтовича, именовать иначе как «Фрёйдом» было смерти подобно). – Странно, что сам больной нам об этом не рассказал… Не рассказал же, я правильно помню?.. А он мастурбирует в тот момент, когда, как говорит, у него «связь с Девой Марией»? Вы не поняли, нет? Я уж не стал его спрашивать, вы понимаете, все-таки Иисус Христос…

Но тут являлся тот самый лечащий доктор, который только что отвел пациента в палату (личный состав кафедры, как сейчас помню, замер и смотрел на него как на живого покойника):
– Разрешите доложить, товарищ полковник!
– Докладывайте…
– По дороге на отделение пациент сказал, что он только что разговаривал с Богом, – рапортовал лечащий врач.
– В смысле, со мной?.. – уточнял Виктор Ксенофонотович, словно не расслышал, и уже через секунду приходил в чрезвычайно благостное расположение духа.
– Так точно!
Становилось понятно, что за ненормативный «миньет» доктору ничего не будет. Пронесло. Хвала Иисусу!

В результате, собственно «профессорского разбора» оказывалось, что шизофреник, которого все только что видели, на самом деле не шизофреник, а психопат, или что сошел он с ума не три года назад, как все думают, а пять, когда был первый «шуб», который все проглядели (кроме него – Виктора Ксенофонтовича), и так далее, и тому подобное.

Вердикт начальника кафедры – закон, как в анекдоте: сказано – в морг, значит в морг. Хотя у присутствующих, конечно, мог быть и другой взгляд на вещи, но это личные проблемы каждого. Вообще, «взгляд на вещи» – это и было нашим первым образованием: сначала мы просто смотрели, присматривались – вот на таких, например, «профессорских разборах». Далее – собственно «кружковские занятия»: кто-нибудь из молодых преподавателей, назначенных на эту неблагодарную работу, собирал нас в аудитории, обсуждал с нами какой-то теоретический вопрос, далее мы опять-таки смотрели больного. И если нам теоретически давали «гебефренную шизофрению», то потом и показывали «классического» гебефреника. То есть, от «взгляда» мы переходили к «показыванию» (нам показывали) и «называнию» (нас учили соответствующим словам). Здесь ты уже больше понимаешь, научаешься потихонечку видеть, но все еще не чувствуешь.

– Что вы мне рассказываете про психогению?! – мог взбеситься Виктор Ксенонфтович на своем «профессорском разборе». – Вы что, не чувствуете?! От него же пахнет шизофренией!!!

«Запах шизофрении» – возможно, самое странное определение из тех, что мне когда-либо приходилось слышать. Но им привычно пользуются психиатры, действительно утверждая, что шизофрения «пахнет». Конечно, речь идет не о физическом запахе (хотя некоторые клянутся, что и он имеется, и его даже можно почувствовать – но это я не готов комментировать), а о некоем комплексе трудно определяемых ощущений, который вызывает больной шизофренией у опытного психиатра, что называется, с порога.

Чуть позже, когда тебя допускают к больным, и ты получаешь право говорить с ними с глазу на глаз, постепенно рождается это самое чувство: возможность проникнуть в мироощущение душевнобольного вызывает в тебе специфический комплекс переживаний, абсолютно новые ощущения – «запах». От одной встрече к другой ты научаешься говорить с больным на его языке, он начинает тебя слышать и отвечать тебе – так же, «как своему». И тогда уже понятия «гебефреник», «истероидный радикал», «бред», «шизофренический шуб» и сотни других становятся тебе понятными.

Теперь ты волне можешь открыть учебник по психиатрии или какое-нибудь другое специальное руководство и прочитать его, понимая каждое (или почти каждое) слово. И неважно, что раньше ты уже читал этот текст, теперь ты прочтешь нечто совсем другое – то, что, скорее всего, там и в самом деле написано. Обучение психиатрии невозможно по ученику, просто потому что сначала ты должен понять слова, которыми пользуются психиатры (то, что они имеют в виду или точнее даже «видят», когда их произносят). До этого ты мог их (эти слова) читать и даже что-то, читая их, себе представлять, но, не зная еще этой реальности, ты – абсолютно точно – представлял себе что-то другое, а не то, что имелось в виду.

Когда ребенок слышит, например, слово «оргазм», он, надо думать, тоже что-то себе представляет. Безусловно. Но что? И какое отношение это его представление имеет к «оргазму»? Никакого. Хоть «минет», хоть «миньет» – ребенок представляет себе не «оргазм».

«Запах шизофрении» – возможно, самое странное определение из тех, что мне когда-либо приходилось слышать. Но им привычно пользуются психиатры, действительно утверждая, что шизофрения «пахнет». Конечно, речь идет не о физическом запахе (хотя некоторые клянутся, что и он имеется, и его даже можно почувствовать – но это я не готов комментировать), а о некоем комплексе трудно определяемых ощущений, который вызывает больной шизофренией у опытного психиатра, что называется, с порога.

По сути, обучение психиатрии сводится к тому, что я (обучающийся неофит) произвожу повторную, вслед за кем-то, меня обучающим, номинацию явлений, не являющихся «объектами», но существующими объективно.

Возможно, именно по этой причине я никогда не понимал проблему противопоставления «материальных объектов» «чувственным данным»… От Гераклита и Платона до Витгенштейна и Остина (не считая, стоящих посередке Юмов, Локков, Беркли, Декартов, Фихте и еще сотен других совершенно замечательных мыслителей), философия в том или ином виде перманентно задается одним и тем же принципиальным вопросом: воспринимаем ли мы «материальные объекты» непосредственно, или только лишь наши собственные «чувственные данные» (то есть, наши собственные идеи, впечатления, ощущения, апперцепции и т.п.)? Иными словами, спрашивается: с чем мы, в действительности, имеем дело – с реальностью или своим представлением о реальности?

Но для меня этот вопрос, повторюсь, звучит странно. Мне понятно, что реальный гебефреник до того, как я не имею в себе понимания гебефрении, – ничто, «абсолютно черное тело» или, если хотите, идеально-белый экран, способный выдержать любую мою проекцию. То есть, до тех пор, пока у меня нет представления о реальности (в данном случае, о гебефрении), для меня нет и самой реальности (в данном случае, гебефреника), то есть, он сам, в данном качестве, просто не существует. Возможно, он существует в таком виде для других, или даже сам по себе, но что я могу знать об этом? Могу ли я даже знать, что я этого не знаю, когда я не знаю этого? Много ли вы, например, понимаете в гебефрении? Понятно, что я задаю этот вопрос не врачам… Вряд ли. Она для вас, включая и гебефреника, соответственно, не существует, как «оргазм» для ребенка.

Однако все эти философы о чем-то спорят (уважаемые люди, между прочим), а значит, они, хотя бы и теоретически, предполагают реальность «реальности-самой-по-себе». Но как мне ее представить? Ведь этой реальностью может быть все, что угодно, но ничто конкретное, фактическое, объективное. Это, конечно, не значит, что я отрицаю эту «реальность-саму-по-себе» (солипсизму – нет!). Уверен, что, наверное, есть все, что только может быть. Но оно не является реальностью, пока я с этим не познакомлюсь, и пока это не станет частью меня, пока я, так или иначе, не поименую ее. И до этого момента я счастливо живу со «слепым пятном», которое, конечно, я не способен увидеть, как мы не замечаем оптическое «слепое пятно», которое всегда и фактически присутствует в нашем зрительном поле. Нет же у вас дырки перед глазами, правда? Хотя, в действительности, вы всегда, хоть глядя прямо перед собой, хоть вбок, хоть вниз, хоть вверх – всегда «наблюдаете» перед собой эту «дырку» (спасибо, что называется, анатомическому строению глаза).

В психиатрии есть такое устойчивое выражение – «видит внутренним взором». Так говорят, о псевдогаллюцинациях, характерных как раз для шизофрении. Это больной в делирии (знаменитая «белая горячка») видит «как наяву» объекты, которые не существуют в действительности, а «нормальный» шизофреник видит их как бы поверх-мира-изнутри-своей-головы, иначе и проще говоря – «внутренним взором». Так вот, мы, в каком-то смысле, всё «видим» таким «внутренним взором» – поверх-мира-изнутри-своей-головы. Потому что, не только я обучался слову «гебефрения», исследуя явление, не являющиеся «объектом», но существующее объективно, но и вы изучали много таких слов, даже не будучи психиатрами (а тем более «вносовцами»): например, «правда», «совесть», «родина», «человек» – мириады вещей. Все это до какого-то момента не было частью вашей реальности (как упомянутый «оргазм»), то есть отсутствовало, хотя и было. Но потом вы научились этим словам, получили соответствующий опыт, почувствовали «запах», и… Оп-ля! Есть!

Что скрывается за словами, которые мы произносим? И кто был нашим учителем реальности? Оба эти вопроса, поверьте, имеют смысл и большое практическое значение.

[1] Делёз Ж., ГваттариФ. Что такое философия? / Пер. с фр. и послесл. С.Зенкина. - М.: Академический Проект, 2009.С.5

[2] Там же, с.6

[3] Там же, с.10

[4] Там же, с.34

[5] Руководство по психиатрии / Под ред. А.В. Снежневского. – Т.1. М.: Медицина, 1983. – С.29

http://boltsandnuts.ru/community/analytics/2011/09/05/analytics_138.html

Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки