Апология Платона. Диалоги государства и общества. Часть 4

Статья из цикла "Предложения по способам думать. От теории поступка к поступку как действию". Проект "Болты и Гайки", 2011 год

Послесловие.

Мы придумали эту научно-практическую конференцию – «Клинические павловские чтения» – как символическое продолжение знаменитых «Клинических павловских сред», когда академик Иван Петрович Павлов участвовал в профессорских разборах больных психиатрического стационара – собирался, выходил из своего дома на 7-ой линии Васильевского острова и шел к нам, сюда, в нынешнюю «Клинику неврозов» (теперь его имени – «академика И.П.Павлова») на 15-тую линию, поднимался на второй этаж и сразу направо (в XIX веке тут и вовсе была операционная – по-своему очаровательное, светлое, полукругом помещение), а мы, в лице психиатрической общественности Санкт-Петербурга, собирались в помещении побольше – это от лестницы сразу налево (конференц-зал теперь). В любом случае, место намоленное.

В первой части – пленарные доклады по теме конференции: «Депрессия» там, или «Тревога», «Психосоматика», «Сексология», «Кризисные состояния» и т.п., а во второй – собственно в этом-то и состояло специфическое ноу-хау наших "Чтений" – профессорский разбор больного. Именно эта, вторая, часть вызывала у упомянутой общественности невероятный, почти животный, должен сказать, интерес. Такой фурор, что «в сельсовете было слышно»! Народу собиралось столько – из психиатрических больниц, диспансеров, кабинетов и прочих специализированных учреждений, что яблоку некуда было упасть – как сельди в бочке. Продохнуть невозможно, все проходы заняты – не войти, не выйти. Никакая больше научная конференция не собирала в Питере таких толп. И вот почему…

 Именно эта, вторая, часть вызывала у упомянутой общественности невероятный, почти животный, должен сказать, интерес. Такой фурор, что «в сельсовете было слышно»! Народу собиралось столько – из психиатрических больниц, диспансеров, кабинетов и прочих специализированных учреждений, что яблоку некуда было упасть – как сельди в бочке. 

После пленарных докладов небольшой перерыв – «чай, кофе, потанцуем», а дальше сладкое – «разбор больного» (так называемый, «сложный случай»). Лечащий врач представляет собравшимся пациента – рассказывает, с чем тот поступил в клинику, анамнез, динамику в процессе начатого лечения, результаты наблюдений, исследований и т.д. Далее приглашается сам пациент и один из профессоров-корифеев на глазах изумленной публики с ним общается – кто такой, что привело, как-куда-когда и прочее. Ну, знаете, как профессора – «дорогой мой», «дружочек» и т.д., но все это не главное, основное зрелище – в финале, который обычно затягивался на часы: разговор с пациентом закончен, он удаляется из зала, и на сцену одним за другим восходят профессора ведущих медицинских и образовательных учреждений города, занимают место у кафедры и… взрывают публике мозг.

На первый ряд (специально для этой процедуры) мы высаживали всех городских корифеев – профессуру, заведующих кафедрами и научными лабораториями. Санкт-Петербургская академия последипломного образования, Психоневрологический институт им. В.М.Бехтерева, Санкт-Петербургский государственный медицинский университет им. И.П.Павлова, Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербургский государственный педагогический университет им. А.И.Герцена, Военно-медицинская академия… И было на кого посмотреть в этом первом ряду, должен вам сказать: как ни крути, Питер – не только «трех революций», но и российской психотерапии (а также, малой психиатрии, психофармакологии, психосоматики, психологии, сексологии и семейной психотерапии). При этом, на каждой кафедре своя «школа», своя «теоретическая база», свой «подход». Собственно, в этом и была та самая бомба.

Обычно «профессорский разбор» на каждой отдельно взятой кафедре (или в любой клинике) проводит один конкретный профессор. Он авторитетно обсуждает с врачами больного, ставит ему диагноз, предлагает лечение. Тут как в армии – «пункт первый: начальник всегда прав; пункт второй: если начальник не прав, смотри пункт первый». Профессор – какой-нибудь Виктор Ксенофонтович – ставит диагноз и баста, все ясно и понятно. Но тут профессоров море, а больной один. Несуществующий в природе перевертыш, вызывающий у собравшихся, вследствие своей противоестественности, «парадоксальную фазу торможения» (это как раз по И.П. Павлову), когда заторможенный до этого живой организм начинает, чуть ли не на ровном месте, биться в припадке возбуждения.

Обычно «профессорский разбор» на каждой отдельно взятой кафедре (или в любой клинике) проводит один конкретный профессор. Он авторитетно обсуждает с врачами больного, ставит ему диагноз, предлагает лечение. Тут как в армии – «пункт первый: начальник всегда прав; пункт второй: если начальник не прав, смотри пункт первый». Профессор – какой-нибудь Виктор Ксенофонтович – ставит диагноз и баста, все ясно и понятно. Но тут профессоров море, а больной один. 

Если бы присутствовавшие в зале врачи-психиатры и медицинские психологи не видели только что больного, о котором пойдет речь в профессорских выступлениях, если бы они не были уверены (как в самих себе!), что это был именноодин больной, а не шесть-семь-восемь разных «клинических случаев», то, наверное, ничего интересного наша конференция собой не представляла бы. Но поскольку больного всем показывали, он был – объективно – один, и профессора, безусловно, говорили именно о нем, выступления эти, описывающие совершенно разные «картины болезни», вгоняли зал в самую настоящую психическую ажитацию – перед присутствовавшими разверзалась бездна подлинного безумия. Впрочем, на это и был расчет…

Специфика психотерапевтической работы, как я ее понимаю, состоит, в частности, в умении реконструировать, воспроизводить психическую реальность пациента. Грубо говоря, этот навык (с определенной долей условности, конечно), позволяет тебе видеть мир как бы глазами другого человека. Чем-то это напоминает ту часть учения Константина Сергеевича Станиславского, которую он назвал «работа актера над ролью», только если у классика театра актер должен в деталяхвыдумать биографию и мир своего героя, то в психотерапии ты не выдумываешь, а, как у братьев Гримм – по хлебным крошкам, воссоздаешь эту реальность, сопоставляя то, что человек говорит, с тем, что он делает, а так же то, как человек объясняет свои действия, с тем, к какому результату они, в конечном счете, приводят. Сопоставление этих противоречивых данных (поверьте, они всегда противоречивы, и в этом фокус) открывает тебе тот способ думать, который использует пациент. Дальше остается лишь воссоздать картину, а, зная «руку мастера» и составные элементы «натюрморта», это несложно. Навык этот, надо признать, чрезвычайно полезен не только в психотерапевтической практике как таковой, но и в ряде других ситуаций – как, например, та, о которой я сейчас рассказываю.

Именно благодаря этому навыку, мне понятно и известно заранее, что когда на сцену поднимается убеленный сединами и нежно любимый мною профессор Петр Гаврилович Сметанников, пациенту, скорее всего, не удастся избежать диагноза экзогении, которая восстанет, буквально на наших глазах, из пучины таких теоретических концептов как… «больные пункты коры головного мозга», «патологическая инертность нервных процессов», «охранительная функция запредельного торможения», «фазовые состояния», «срыв ВНД» и конечно, поскольку диагноз экзогении фактически неизбежен, – «ажурное резидуально-органическое поражение ЦНС» и «инфекционные, соматогенные, токсические и некоторые другие психозы»[1].

Сопоставление этих противоречивых данных (поверьте, они всегда противоречивы, и в этом фокус) открывает тебе тот способ думать, который использует пациент. Дальше остается лишь воссоздать картину, а, зная «руку мастера» и составные элементы «натюрморта», это несложно. Навык этот, надо признать, чрезвычайно полезен не только в психотерапевтической практике как таковой, но и в ряде других ситуаций – как, например, та, о которой я сейчас рассказываю.

Таким образом, из подробнейшего клинического анализа профессора Сметанникова, стоящего за кафедрой «Клинических павловских чтений», мы узнаем, что наш пациент, скорее всего, перенес какое-то инфекционное заболевание (или черепно-мозговую травму), которое вызвало ажурное резидуально-органическое поражение ЦНС (центральной нервной системы), из-за чего возникла патологическая инертность определенных нервных процессов, которые вовлекли в свою орбиту комплексы возбуждения – больные пункты коры головного мозга, сформированные неблагоприятными жизненными обстоятельствами больного, что, в конечном итоге, и привело к срыву ВНД (высшей нервной деятельности) пациента, выразившемуся в симптоматике, которую мы все только что имели счастье наблюдать… Своим психотерапевтическим зрением я абсолютно точно понимаю и, можно сказать, вижу картину, представленную Петром Гавриловичем, потому что каждое это его слово – это не слово, а «концепт», за которым скрывается целый мир теоретических представлений. И если знать эти «концепты», диагноз экзогении (по сути, органического заболевания головного мозга) оказывается неизбежным…

Но едва, что называется, отговорила эта роща золотая березовым, веселым языком, на сцене уже стоит, например, мой папа – Владимир Иванович Курпатов, профессор, заведующий кафедрой психотерапии СПб МАПО. И это новая серия «концептов». Он, конечно, согласится с Петром Гавриловичем, что, разумеется, экзогенные факторы сыграли большую роль в рассматриваемом клиническом случае – как без этого?.. Однако, поскольку очевидны признаки «нарушения мышления», не исключая, вне всякого сомнения, наложившихся «психотравмирующих факторов» и последовавшей за ними «психогении» (все-таки, это тема обеих диссертаций Владимира Ивановича), то, и тут можно не строить догадок (не в отношении больного, конечно, а моего папы), мы определенно имеем дело с «процессом» (то есть, эндогенной патологией), и скорее всего – вялотекущей, то есть малопрогредиентной шизофренией (не даром же, на свое семнадцатилетние я получил от отца в подарок двухтомник академика Андрея Владимировича Снежневского, автора "вялотекущей шизофрении" – «Руководство по психиатрии»).

Однако же, мой папа не без оснований считает себя продолжателем традиции, идущей от Владимира Николаевича Мясищева к Борису Дмитриевичу Карвасарскому, а далее уже к его соратникам и ученикам (на девятнадцать лет я получил от папы другое руководство для врачей, уже Б.Д. Карвасарского – «Неврозы») – это уже адепты не «малопрогредиентной шизофрени», а «психогении». А поэтому он учтиво уступит место на кафедре нашей конференции или самому Борису Дмитриевичу, главному психотерапевту Министерства здравоохранения и социального развития РФ, или еще одному соавтору личностно-ориентированной (реконструктивной) психотерапии – профессору Виктору Анатольевичу Ташлыкову, например. Тут набор концептов следующий: «личность больного», «системы отношений», «значимые отношения личности», «особенности эмоционального реагирования, мотивации и потребностей», «когнитивные, эмоциональные и поведенческие стереотипы», «психотравмирующие ситуации» и, наконец, «этиопатогенез»[2]. Повторяю, за каждым этим «концептов» стоит сложнейшая теоретическая база, это не просто слова – это миры, которые настолько расчерчены и реальны, что дух захватывает, когда ты погружаешься в эту, образованную ими, Вселенную! Понятно, что наш «клинический случай» не уйдет без диагноза «невроз» – все сойдется: и психотравмирующие ситуации в рамках значимых отношений личности, и особенности эмоционального реагирования, и когнитивные стереотипы… Диагнозу «невроз» – быть!

Профессор Михаил Михайлович Решетников (основатель и бессменный руководитель Восточно-Европейского института психоанализа), который поднимется на кафедру нашей конференции следующим, конечно, с диагнозом «невроз» спорить не будет. Было бы, мягко говоря, странно. Но «невроз», прощу прощения, «неврозу» рознь: невроз в исполнении психоаналитика будет радикально отличаться от невроза, о котором мы только что слышали от представителей патогенетической психотерапии. И в данном случае «концепты» хорошо известны (по крайней мере, номинально) широким народным массам – это и «Эго», и «Супер-Эго», и «Ид», и «Эдипов комплекс», и «вытеснение», и «сублимация», и «влечение к жизни» вперемешку с «влечением к смерти»[3]… Опять же – Вселенная! Перед нами, усаживайтесь поудобнее, развернется драма вытесненных эротических комплексов, детских переживаний и влечений, бурление бессознательного, оговорки и сновидения, и Эдип с Электрой в их кровосмесительной связи с родителями. Концепты, концепты, концепты…


Но «невроз», прощу прощения, «неврозу» рознь: невроз в исполнении психоаналитика будет радикально отличаться от невроза, о котором мы только что слышали от представителей патогенетической психотерапии. И в данном случае «концепты» хорошо известны (по крайней мере, номинально) широким народным массам – это и «Эго», и «Супер-Эго», и «Ид», и «Эдипов комплекс», и «вытеснение», и «сублимация», и «влечение к жизни» вперемешку с «влечением к смерти»

Желая пощадить моего читателя, которому, как мне представляется, уже порядком надоела вся эта научная абракадабра, я остановлюсь. Хотя слово еще будет предоставлено профессору Артуру Александровичу Александрову, и мы услышим массу интереснейших концептов из различных направлений западной психотерапевтической мысли – например, из «трансактного анализа», профессору Александру Петровичу Федорову, который поведает нам о концепте «экзистенциальной тревоги», которая, при правильном подходе, способна объяснить все, что угодно – от кошмарного сна, до тяжелейшего психоза. Далее слово будет предоставлено профессору Эдмонду Георгиевичу Эйдемиллеру, и речь пойдет о дезадаптации в рамках супружеских отношений пациента, профессору Борису Егоровичу Алексееву – тут, собственно, сексологический аспект выйдет на первый план, у профессоров Юрия Михайловича Губачева, Владимира Ивановича Крылова и Владимира Ильича Симаненкова – вопросы психосоматики и соматизации, и т.д., и т.п.

Все эти уважаемые и по-настоящему профессиональные (говорю это абсолютно ответственно и без всякой иронии) специалисты рассказывали нам про одного больного, который, и тут прошу поверить мне на слово, получил в результате такого расширенного «профессорского разбора» все возможные психиатрические диагнозы (на самом деле, последних не так уж много, если разделить их на группы по сущностному признаку – психозы, неврозы, психопатии, органические заболевания головного мозга…), даже больше того.

– Андрюша, ты понимаешь, что ты наделал?! – спрашивает и смотрит на меня в упор мой учитель и соавтор по «несодержательной методологии», профессор, доктор медицинских наук Анатолий Николаевич Алехин, пришедший на одну из первых конференций. – Это же настоящий Вавилон! Что будет с теми, кто сидит в зале?! Они же поймут, что…

Да, они поймут, что «что-то неладно в нашем королевстве». Понятно, что Анатолий Николаевич испытывает ровно те же самые чувства, что испытываю я: это забавно! Это чрезвычайно забавно! Но если ты всю свою сознательную жизнь серьезно относился к тому, что было написано в учебниках и руководствах, если ты всю жизнь думал, что есть какая-то медицинская истина, которая известна тем, кто взошел на научный Олимп, если, наконец, тебя благополучно обошла стороной «философия подозрения» в области методологии науки, которой ты всю эту твою жизнь занимаешься, то у тебя обязательно – прямо на этом «профессорском разборе» – взорвется мозг. У психотического больного не может быть невроза, сексуальный комплекс не может давать «психоорганную» симптоматику, какими бы ни были нарушения в «значимых отношениях личности», они никогда не приведут ни к психопатии, ни к психозу. Это оксюморон! Этого не может быть, потому что не может быть никогда! И конечно, это прекрасно понимают и профессора, участвующие в разборе. Они лишь предлагают…

– Анатолий Николаевич, а как иначе объяснить, что мы имеем виду, когда говорим о «разных способах думать»?.. – отвечаю я своему учителю и невинно пожимаю плечами. – По-моему, гениальный получился профессорский разбор! Гениальный!

Анатолий Николаевич улыбается мне в ответ. Факт. Способы думать…

Знаете, на самом деле, вся эта дискуссия не слишком повлияет на жизнь ее конечного потребителя – того самого, «разобранного» пациента (или «клиента», как его называют психологи). В конечном счете, тот лечащий доктор, который незатейливо, как тень, профигурировал в самом начале нашего рассказа – зачитал выдержки из «истории болезни» и исчез, – примет в тиши своего кабинета какое-то, вполне взвешенное решение – назначит своему пациенту (хоть «сложному случаю», хоть «простому») лекарственные средства, которые, по большому счету, не сильно соотносятся с формулировкой диагноза в «выписном эпикризе». Их у нас не так много – этих лекарственных средств, чтобы долго выбирать – нейролептики, транквилизаторы, антидепрессанты... Сообразим на троих, так сказать. Понятно, что «сила» этих лекарственных средств будет соизмеряться доктором с состоянием больного (есть нейролептики, которые и «нормальным» людям можно назначить так, что им полегчает в их непростой жизни, а есть и такие препараты этого же класса, которые способны справиться с тяжелейшей психической патологией). В конечном счете, вне зависимости от диагноза, возможно, методом проб и ошибок, пациенту станет лучше. И последнее в наименьшей степени зависит от «юридической» точности диагноза. Поэтому вся эта дискуссия, и мой рассказ здесь, в частности, носят не критический или разоблачающий, а сугубо методологический характер.

Психика и ее проявления – идеальный предмет методологического исследования: она позволяет увидеть, как работает наша мысль, то, как мы придумываем свои способы думать, то, как мы думаем, в принципе. Она идеальный экран для проекции наших интенций познать то, что не может быть «измерено», «объективизировано», окончательно и бесповоротно «объяснено». В свое время Иммануил Кант назвал «скандалом в философии» тот факт, что за все время ее существования, она не открыла никаких положений (за исключением нескольких простых аксиом), признаваемых всеми философами в качестве очевидных. Иными словами, ни одна из поставленных философией проблем не была решена исчерпывающим образом, то есть так, чтобы это решение убедило всех и каждого в его истинности. Сейчас я, в меру своих сил и возможностей, показал, что такой же «скандал» имеет место и в области, которой я, так или иначе, занимаюсь. И не думаю, что погрешу против истины, если скажу, что эта проблема (этот «скандал») патогномонична для любого гуманитарного знания, то есть, в конечном счете, для всего знания как такового.

Но именно скандал в области «психического», как мне представляется, позволяет нам с придельной ясностью увидеть, разглядеть то, как это психическое функционирует, а соответственно, саму природу нашего знания. Каждый из профессоров, поднимавшихся на кафедру во время проведения «Клинических павловских чтений», демонстрировал то, что он думает не дискурсами (каждая конференция, по сути, и так была посвящена какому-то определенному дискурсу, прямо заявленному в самой ее теме), и даже не теориями (последние известны и студентам, что не делает их практиками, способными достигать терапевтического эффекта в рамках соответствующей деятельности), а концептами. Вот почему я так настойчиво предлагаю заглянуть «за» слова, которыми мы пользуемся, понять то, что является их подлинным смыслом, внутренним содержанием, наполнением. Последнее и есть – «концепт».

Сейчас я, в меру своих сил и возможностей, показал, что такой же «скандал» имеет место и в области, которой я, так или иначе, занимаюсь. И не думаю, что погрешу против истины, если скажу, что эта проблема (этот «скандал») патогномонична для любого гуманитарного знания, то есть, в конечном счете, для всего знания как такового.

Все упомянутые мною профессора за время своей практической, подчас полувековой, как, например, у Петра Гавриловича, профессиональной деятельности «ухватили» в реальности нечто, что они назвали так, как они назвали. Назвав это (и поймав это таким образом, как бы во второй раз, на своеобразный ментальный крючок знака), они поместили это (то, что получилось в результате «схватывания» и «означивания») в определенный контекст, а далее, оперируя уже этим контекстом, насытили это (то, что таким образом и в конечном итоге получилось) определенным содержанием. Но вся эта огромная работа никому, кроме них самих (этих «охотников» за реальностью), не видна. Да и они сами, не слишком ее рефлексируют. Они достигли понимания и этого им вполне достаточно, но недостаточно нам, чтобы, в свою очередь, понять уже их самих.

Теперь, выступая пред честной публикой, эти счастливые обладатели знания (или лучше сказать – видения) не пытаются разъяснить нам то, что они увидели – тогда, возможно еще в самом начале своей карьеры, когда, на пределе сосредоточенности и погружения в проблему, счастливым образом схватили реальность за хвост (или за ухо, хобот, пузо – кто его знает?) и вытащили ее – этот ее фрагмент – на свет сознания. Это (то, что они таким чудесным образом «поймали»), кажется им теперь «естественным», «очевидным», «и так всем понятным», потому что теперь такова их реальность. В этом загадка любого «концепта» – он кажется человеку, который его понимает и использует, «самоочевидным», «не требующим объяснений», как все то, что мы видим вокруг. Тогда как это, во-первых, категорически не так, а во-вторых, объяснение, показывание этого собеседнику и является самым главным. Только в тот момент, когда человек, воспринимающий мою речь, истинно понимает то, что имею в виду (то есть, видит это моими глазами, а не «теоретически предполагает» или «домысливает»), он становится моим человеком, и тогда, уж действительно, по большому счету, «не о чем говорить». Но нет, именно в этой части, как раз, «Колумбы реальности» и не слишком усердствуют – «и так, ведь, понятно!». Конечно, «пахнет» же! «Запах».

Вместо этих объяснений, обладатели знания (видения) подробнейшим образом рассказывают нам про контекст, в котором они разместили, посредствам теоретизирования, это, обнаруженное ими явление (свой «концепт»). Но даже содержание, которое они, уже позже, вложили в свой «концепт», они, как правило, не раскрывают и раскрывать не приучены. Только гении делают это, как, например, тот же Иван Петрович Павлов, который всю жизнь, после открытия им «условного рефлекса», тщетным образом пытался объяснить уважаемой публике, что же такое он увидел в психическом, что и назвал этим устойчивым теперь словосочетанием – «условный рефлекс», а также – «торможение», «сигнальная система», «динамическая стереотипия», «рефлекс цели» и т.д., и т.п.. И выгонял он своих студентов из аудитории не за то, что они говорили «миньет» вместо «минета», а за то, что они «довольствуются игрой слов» и «пустые слова бросают», а «на этом заканчивают и успокаиваются»[4].

В этом загадка любого «концепта» – он кажется человеку, который его понимает и использует, «самоочевидным», «не требующим объяснений», как все то, что мы видим вокруг. Тогда как это, во-первых, категорически не так, а во-вторых, объяснение, показывание этого собеседнику и является самым главным. Только в тот момент, когда человек, воспринимающий мою речь, истинно понимает то, что имею в виду (то есть, видит это моими глазами, а не «теоретически предполагает» или «домысливает»), он становится моим человеком, и тогда, уж действительно, по большому счету, «не о чем говорить». 

Иными словами, если попытаться все, сказанное выше, упростить до какой-то примитивной формулы, то речь идет о том, что мы с вами не понимаем тех слов, которыми пользуемся. Впрочем, мы сами-то иногда понимаем (сами себя), но наши собеседники – нет, это совершенно точно. Но и это еще не все… Проблема состоит в том, что сидевшие в конференц-зале – там, что на втором этаже и сразу налево –думали, что они понимают тех, кто выступал с кафедры, что, конечно, было не так. И да, они, конечно, что-то понимали, бесспорно (посади я туда пациентов нашей же клиники, эффект был бы куда более драматичным). Но в этом-то и состоит существо проблемы: они понимали то, что понимали, а не вовсе не то, что им говорили, в противном случае не было бы, как это не парадоксально, того эффекта ажитации от кажущейся противоречивости выступлений, который мы с Анатолием Николаевичем наблюдали у собравшихся.

В конечном счете, правильно понятые способы думать, если они действительно ухватили реальность, неизбежно сходятся, не вызывая эффекта противоречия, ведь в конечном счете речь идет об одном больном, и об одном Мире, хотя реальности, как это не парадоксально, могут быть разными. Поэтому объяснив то, что мы понимаем и видим (до степени собственно пониманияи видения), то есть, те самые «концепты», мы вполне можем предотвратить упомянутый «скандал» – хоть в философии, хоть в психологии, хоть в чем угодно еще. Но возможно ли? И настроены ли уши аудитории, чтобы это слышать?..

И совсем просто: кто может объяснить (не дать определение или показать на примере, а именно объяснить), что такое «психика», «эмоция» или «мысль», «воля», например, или «ощущение»? Как это вообще, казалось бы, можно этообъяснить?.. При этом, нам всем кажется, что мы понимаем, о чем речь, но поверьте мне, слово «психика» в устах любого, самого эрудированного моего читателя сейчас, вряд ли будет означать то же самое, что это же слово, но в устах Ивана Петровича, Петра Гавриловича, Бориса Дмитриевича или даже Андрея Владимировича. В этом фокус: у них «концепты», а у нас так… слово, слово за слово. И когда они произносят это слово («концепт») они ворочают реальность – вздымая и выкручивая ее пласты, когда же мы произносим – «психика» – жалкое эхо прокатывается по квартире.

А теперь, хоть я сегодня и перебрал уже с самыми разными просьбами, прошу вас, объясните мне, пожалуйста, все-таки, что такое «власть», «свобода» и «справедливость» – эти три слова, составляющих основу нашего, российского политического дискурса…

Вот об этом и речь.

Дижестив, ну, или просто на посошок.

Самое сложное – быть понятым, а счастье – это, как известно, когда тебя понимают. Поэтому, если у нас есть хоть капля здравого смысла, мы, стараясь быть понятыми, усердствуем. Но, к сожалению, это усердие, зачастую, оборачивается еще большими проблемами. Данный текст – лучшее тому подтверждение: в нем более двадцати тысяч слов, которые строка за строкой рассказывают о «концепте концепта», по сути – об одном-единственном слове и, при этом, без всякой надежды обеспечить искомое понимание.

Понимание приходит к нам не во внешней речи, а в речи внутренней. Мы понимаем нечто (если понимаем, конечно) внутри самих себя, нутром, «внутренним взором», начиная чувствовать «запах», который объективно отсутствует. А текст – это та самая внешняя речь, не наша даже, а чужая, интроецируемая нами – поглощаемая и перевариваемая. Недаром мы говорим: «проглотить книгу», «разжевать смысл», «переварить сказанное». Что будет в остатке?.. Насколько то, что останется, будет соответствовать тому, что предлагалось дляпонимания?

Вопросы эти отнюдь не праздные. Недаром Михаил Михайлович Бахтин описывает нашу внутреннюю речь, как перенесение общественной дискуссии «внутрь» индивидуального человеческого сознания, Жак Лакан утверждает, что в нас «говорит Другой», Ролан Барт – что, «любой естественный язык определяется не столько тем, что он позволяет говорящему сказать, сколько тем, что он понуждает его сказать»[5]. А где же мы сами? И что есть наше «понимание», если принять эти вводные?

Весь ХХ век философия, так или иначе, анализировала язык: пропускала реальность через призму «дискурса» и завершила круг, с легкой руки Жиля Делёза и Феликса Гваттари, концепцией «концепта». Дальше вперед двигаться нельзя, мы достигли придела. Теперь только куда-нибудь вбок, вверх, вниз, даже назад, но не вперед, там нет дороги. Настало время зафиксировать «сухой остаток» прошлого, сделать, так сказать, выводы на будущее, понять – окончательно и бесповоротно – суть отношений «дискурса» и «концепта», и лишь затем мы сможем двигаться дальше.

Вопросы эти отнюдь не праздные. Недаром Михаил Михайлович Бахтин описывает нашу внутреннюю речь, как перенесение общественной дискуссии «внутрь» индивидуального человеческого сознания, Жак Лакан утверждает, что в нас «говорит Другой», Ролан Барт – что, «любой естественный язык определяется не столько тем, что он позволяет говорящему сказать, сколько тем, что он понуждает его сказать»[5]. А где же мы сами? И что есть наше «понимание», если принять эти вводные?

Говорить – это значит воспроизводить дискурс или заниматься его производством; пустое, надо сказать, дело. Думать – это создавать или осознавать концепты, и в этом есть сила. «Концепт, – пишут Делёз и Гваттари, – это не комплекс ассоциированных идей наподобие мнения. Это также и не строй аргументов, не цепь упорядоченных доводов, из которых могла бы образоваться, самое большое, некая рационализированная Urdoxa. Чтобы получить концепт, недостаточно даже, чтобы явления подчинялись принципам, аналогичным тем, по которым ассоциируются идеи или вещи, – принципам, по которым упорядочиваются доводы. По словам Мишо, то, что достаточно для "обычных идей", недостаточно для "жизненных идей" – тех, которые должно творить. Идеи поддаются ассоциированию лишь как образы, а упорядочиванию – лишь как абстракции; чтобы достичь концепта, мы должны преодолеть и те и другие и как можно скорее добраться до ментальных объектов, характеризуемых как реальные существа. Это уже показали в свое время Спиноза и Фихте: нам приходится пользоваться фикциями и абстракциями, но лишь поскольку это необходимо, чтобы выйти в иной план, где мы уже будем двигаться от одного реального существа к другому и заниматься конструированием концептов».[6]

Иными словами, наступило время, когда мы можем, и, вероятно, должны перейти к осознанному творению, осмысленному созданию нашей собственной реальности, но не через говорение, а через думанье. Это «творение», конечно, происходило и раньше – интуитивно, спонтанно, в рамках всегдашней борьбы идеологий и мнений. Но никогда прежде еще не была до такой придельной отчетливости явлена нам природа этого акта творения, его механика. Если не считать одного избитого, но предельно точного указания – «Вначале было Слово». Хотя, действительно, есть в нем некоторая неточность, которая, быть может, и тревожит критического ко всему Фауста: не «было», а «будет» – так правильно.

Слову предшествует говорящий (точнее, думающий) – тот, кто понимает нечто, прежде, чем само это слово будет произнесено, прежде, чем оно обозначит то, что было понято им в реальности, схвачено в ней и таким образом «создано». Но сначала он один и одинок, никто не понимает этого его слова. Ему предстоит долгий путь, пока он будет нести это слово другим, объяснять его, делать понятным, проповедовать. И он начинает со слова, начиная таким образом не просто новый дискурс, а самого себя – не того, который был создан «старыми словами» и «дискурсами» (эту механику нам наглядно показали философы, а еще более, психологи ХХ века), а того, которым ему предстоит стать в новом мире, который им же и будет создан.

Озираясь в пространстве актуального политического дискурса, где бесцельно бродят тщедушные тени концептов-покойников – «Власть», «Свобода», «Справедливость», я вижу сейчас только одно слово, которое имеет для меня смысл и связывает меня с реальным… Да, я и мой Сократ знаем, что мы ничего более не знаем, кроме одного этого слова – «самостоятельность».

Вначале будет это Слово.

[1] Сметанников П.Г. Психиатрия: Краткое руководство для врачей. – СПб.: Изд-во СПбМАПО, 1994. – 304 с.

[2] Карвасарский Б.Д. Неврозы. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Медицина, 1990. – 576 с.

[3] Решетников М.М. Элементарный психоанализ. – СПб.: Изд-во «Восточно-Европейского Института Психоанализа», 2003. – 152 с.

[4] Павловские клинические среды. Стенограммы заседаний в нервной и психиатрической клиниках. Т. 3, М., Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1957.

[5] Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. — М.: Прогресс; Универс, 1994. С.548

[6] Делёз Ж., ГваттариФ. Что такое философия? / Пер. с фр. и послесл. С.Зенкина. - М.: Академический Проект, 2009.С.5

http://boltsandnuts.ru/community/analytics/2011/10/03/analytics_146.html


Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки