Быть или не быть?

Статья из цикла "Предложения по способам думать. От теории поступка к поступку как действию". Проект "Болты и Гайки", 2011 год

Преамбула: Дискурс о дискурсе

Когда нечто становится модным – это всегда опасно. Опасно, потому что, мода – это синоним популярности, а популярность предполагает разношерстность сред употребления, последняя же способна убить, изменив до неузнаваемости, что угодно. Одна и та же модная шляпка выглядит абсолютно по-разному на двух разных персонах. Теоретически, мы, конечно, понимаем, что да, эта та самая шляпка, которая была изготовлена таким-то чрезвычайно актуальным модельером, вошла в его осенне-зимнюю или весенне-летнюю коллекцию, была продефилирована на подиумах Парижа, Милана и Нью-Йорка, и получила одобрение американским «Vogue»-ом, а потому является модной. Однако же, вот она появляется на тете Зине из овощного отдела и г-же Водяновой (которая, кстати, тоже, вроде бы, с овощей начинала)... Две разные, прошу прощения, шляпки. День и ночь - сошлись и убили друг друга. Как говаривал художник Василий Кандинский (знаменитый троюродный брат выдающегося психиатра и шизофреника Виктора Кандинского): «Желтое на зеленом, это не то же самое, что желтое на красном». Факт. Чистой воды раздвоение личности. Иными словами, всякий феномен надо видеть в его системе (на ее фоне, как сказали бы господа гештальтисты), тем более, что сам по себе – в некоем абстрактном, безвоздушном пространстве – он и не существует, ибо нет таких условий существования – «нигде».

Нечто подобное, что и с нашей шляпкой, произошло с дискурсом. В один прекрасный момент он стал модным. «Дискурс» – в общем смысле это слова – это ведь, просто речь, процесс, так сказать, языковой деятельности. Только по-французски. Ничего особенного. Но вот пришло в светлую голову Эмиля Бенвениста противопоставить «discours» (речь, привязанную к говорящему) «récit»-у (речь, не привязанную к говорящему), и началось... Понятие «дискурс» подхватили лингвисты и семантики, антропологи и герменевтики, психологи и социологи, и даже, отдельно, представители дискурс-анализа и дискурсивного анализа. Случилось нечто подобное тому, что произошло в свое время с понятием (или феноменом, если угодно) бессознательного в психоанализе: З.Фрейд сказал одно («психоанализ»), К.Г.Юнг тут же сказал другое («аналитическая психология»), А.Адлер – третье («индивидуальная психология»), Ш.Ференци – четвертое, В.Райх – пятое, а дальше – и не сосчитаешь... Напали, так сказать, на жилу – и понеслось.

Если попытаться собрать под общей обложкой одни только определения «дискурса», данные ему разными именитыми авторами – от того же Бенвениста до Фуко и Барта, с одной стороны, от Лакана и до и Йоргенсен, с другой, от Соссюра (тот еще раньше, поэтому у него дискурс тот, да не тот) до Делеза и Дерриды (у них уже совсем не тот), с третьей, а ведь есть еще и четвертые, и пятые, и шестые.., то наберется на хорошую диссертацию по философии. Толку только будет мало. Даже совсем не будет. Потому что, все они говорят о разном. Есть что-то, по-настоящему архетипическое, в мифе о Вавилонском смешении языков... Одно, правда, объединяет всех апологетов «дискурса»: попытка рассказать о человеке, используя самый, как кажется, достоверный материал – его речь, его дискурс.

В сущности же, дискурс, как понятие, оказался примерно в той же методологической ловушке, в которую, в свое время, угодили и социология, и, например, та же лингвистика. При всем уважении к этим замечательным дисциплинам, их предмет – социум (в одном случае) и язык (в другом), несмотря на кажущуюся очевидность, глубоко абстрактен. Это вещи, так сказать, третьего порядка: их нельзя воспринять в их данности (как происходит с вещами первого порядка), это и не то, что воспринимает вещи (вещь второго порядка, или, если угодно, первого – смотря, с какого конца считать), а нечто, что рождается на неких, опять же умозрительных, стыках одного с другим (воспринимаемого и воспринимающего), уловить и четко отфиксировать которые невозможно в принципе.

Пытаясь хоть как-то управиться с этим своим несчастьем, социология трансформируется то в социологию группы (а также толпы, масс и т.д.), то в социальную психологию и социопсихологию, лингвистика – в психолингвистику, нейролингвистику и еще что-то, что и не разберешь. Но все это - лишь паллиативные меры, не решающие проблемы по существу. Поскольку предмет данных наук (и дискурса, в частности) идеаторен по своему происхождению, он, как тот известный пациент – не жив, не мертв, и с этим ничего нельзя поделать. Нужно определяться с предметом.

«Общество» и «язык» как-то странно изучать в отрыве от человеческой психологии, вне самой природы человека. Банальность, конечно, но «общество», как ни крути, совокупность людей – как без них? Невозможно. Без меня меня женили? «Язык» – к какому бы подпункту ВАКовской номенклатуры мы его не относили – есть часть человека. Изучать «язык» сам по себе так же странно, как карту местности, принимая ее за саму эту местность. В принципе, все это, надо признать, не мешает остепеняться и вести научные дискуссии, но по делу, если нас интересует некий практический эффект, – ноль.

Ну и дискурс, мне, по крайней мере, представляется именно так, находится в аналогичном положении. Конечно, дискурс не является собственно индивидуальным, то есть, как и «язык», он не принадлежит конкретному человеку, он всегда общественен. Но однако же и без конкретного человека он не существует: человек – носитель дискурса, его же продукт и производитель, его среда обитания и среда его, если хотите, питания. И пока мы не поймем, что речь, когда мы говорим о дискурсе, идет не о дискурсе как таковом, а о человеке, сдвинуться с мертвой точки этого бесплодного говорения нам не удастся.

Вот, собственно, в этом и состоит сущность предлагаемого мною сейчас способа думать.




В сущности же, дискурс, как понятие, оказался примерно в той же методологической ловушке, в которую, в свое время, угодили и социология, и, например, та же лингвистика. При всем уважении к этим замечательным дисциплинам, их предмет – социум (в одном случае) и язык (в другом), несмотря на кажущуюся очевидность, глубоко абстрактен. 

Введение

Наверное, вам лучше этого не знать. Но, как говорится, и Ленин умер, и Пушкин умер, и я что-то не важно себя чувствую... Поэтому будем честны и объективны: у каждого доктора есть свое личное, маленькое, его светлого имени, кладбище.

Сидит он перед вами такой, в белом халатике на табуреточке, улыбается, стукает молоточком по коленке, светит в глазик специальным фонариком, язык потягивает двумя пальчиками, прислушивается внимательно к биению вашего сердца в своем фонендоскопе – милейшей души человек, добрейший и даже благолепный, в каком-то смысле. Мухи несчастной – и той не обидит! А покойницкую свою уже заполнил... У хирурга, в среднем, на совести, надо думать, больше убиенных, чем у терапевта (при этом, у абдоминального хирурга, наверное, больше, чем у отоларинголога, а у кардиолога, если о терапевтах говорим, больше, чем у гастроэнтеролога), но, как бы там ни было, поверьте, все они – эти «люди в белых халатах» – внесли свою скромную лепту в сонм невинно убиенных – тех, кого вполне можно было бы, при прочих равных, наверное, спасти, но, однако ж, не их день был, звезды не так встали, не сложилось. Или врачебная ошибка, или недосмотр, или халатность, а чаще всего – просто «Несудьба», то есть, фатальное стечение нефатальных обстоятельств. И принимай ты клятву Гиппократа, или не принимай, а свой вклад в этот скорбный список внести обязан. «Хотели, как лучше», – из этой серии.

Впрочем, какие могут быть «мертвые души» на душе, например, у врача-психиатра? Ну, не умирают же от безумия, честное слово! Безумствуют – да, но умирать – вроде как не должны... Что это за больные такие, в самом деле, тронувшиеся рассудком?! Так, симулянты. Но на самом деле, мнение это ошибочное: умирают наши, «психические», да еще как! К 2020 году, по расчетам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), умирать от психических болезней будут чаще, чем от рака. И 95% психиатрической покойницкой, если не считать каких-нибудь несчастных анорексиков и прочих, сюда случайно забредших душевнобольных, составляют суициденты («истинные», понятное дело, то есть, доведшие начатое до ума).

 Россия, кстати, лидирует по этому показателю. Время от время, правда, мы официально передаем почетную пальму первенства в этом мировом рейтинге другим представителям первой тройки – Литве, например, или Венгрии, но это, потому что российский учет не налажен, в противном случае – только бы в лидерах и ходили. По полуофициальным данным у нас 32 самоубийцы на 100.000 населения в год, по расчетным (технологию таких расчетов тот же ВОЗ и предлагает) – 64. Широко разрекламированная смертность в результате ДТП, извините, нервно курит, по сравнению с этими показателями (она и до 30-то на 100.000 не дотягивает). Впрочем, больше грузить цифрами не буду, приведу лишь еще один жутковатый факт: все тот же неутомимый ВОЗ считает, что если в стране больше 9 самоубийц на 100.000 населения в год – то это уже эпидемия, а у нас получается, что не эпидемия, и даже не пандемия, а какой-то средневековый мор, суицидальная чума.

Но поспешу, не отходя, так сказать, от цифирной кассы, вступиться за коллег по цеху: большая часть наших суицидентов к врачам, а тем более к психиатрам, с соответствующими жалобами на жизнь не обращалась, так что вины психиатров, объективно говоря, тут нет. Почти. Кое-кто, ведь, из числа будущих покойников дошел-таки до психиатра и был обследован, и лечили его даже антидепрессантами и электросудорожной терапией, а не получилось, не смогли, не вылечили. И взяла верх депрессия, и были сведены счеты с жизнью – раз и навсегда, окончательно и бесповоротно. Нет человека – нет у него и проблемы.

Пишу все это, и вспоминается мне Городская психиатрическая больница №7 им. академика И.П.Павлова, в которой посчастливилось работать на рубеже тысячелетий, и Света – заведующая третьего отделения, белая как мел, сидит за своим столом в ординаторской и сокрушается, в лицах пересказывая то, чего сама, на самом деле, не видела, но до такой степени собственного отчаяния и раздражения чувствует, что уже и зрит, как наяву:

- Ну не дура, нет?.. А? Медсестра хренова... Знает же, как резать-то! Вообще, у меня первый раз такое! У тебя было, нет? Бедренные вены...

- Не было, - сочувственно киваю головой.

- И зачем я ее только отпустила на выходные... Кошмар! Надо было выписать, к чертовой матери! Нет же, упросила меня – «отпустите, Светлана Николавна, да отпустите, мне уже лучше стало, хоть сыночка повидаю, и вернусь, не беспокойтесь, бе-бе-бе»... А сыночка взяли и посадили за грабеж, день в день! А она – только с мужем-алкоголиком развелась. И на тебе! Заперлась в ванной, бедренные вены вскрыла – вот, что значит, профессия! И, видно, начала сознание терять и тут только поняла, что дура...

- Да, кто сыну-то передачи носить будет? – резонно замечаю я. – Дура. Факт.

Но Света не слышит совсем. Она вся там, в ванной.

- И давай долбить в стену – соседей звать. Те, конечно, милицию вызывали. Но та пока приехала - ты понимаешь, пока что, пока дверь ломали. Она уже все, конечно... Ну, не дура, а? Скажи мне, Курпатов, не дура?!

- Дура, - говорю. – Дура без вопросов.

А что еще скажешь? Светке сейчас к главврачу идти на показательную выволочку, да на фоне всех наших последних больничных пертурбаций со снятиями и сокращениями, и так уже, наверное, самой вены вскрыть хочется, слава богу, врачи – знаем как.

 - Не реви, Светка. Ты не виновата. И если бы не сын... Совпадение. Ну, кто же мог знать-то? Это реактивное...

 - А-а-а!.. А отпустила-то я ее зачем?! – голосит Светка, не слушая меня вовсе. – Ведь чувствовала же, что не надо! Не надо отпускать! На вторник выписку запланировала… Ну, почему?!

 - Ну, дура то же, потому что. Но кто виноват-то? Не реви, обойдется. Не снимет она тебя. Кого ставить-то? И ты второй месяц всего в должности. Не снимет. Даже выговора не будет. Пожурят для праформы, и все. Вот увидишь.

 - Убила бы ее! Убила! – кричит Светлана Николаевна в отчаянии и падает грудью на стол. – А-а-а...
Да, убить пациентов хочется подчас именно за то, что они себя убили. Вот такой – сугубо психиатрический во всех смыслах – парадокс. И еще диалектика, заставившая меня, в свое время, углубиться в тематику суицида.

Быть или не быть?

Когда в 1999-м я пришел устраиваться на работу в «Клинику неврозов академика И.П. Павлова» (полуофициальное название нашей ГПБ №7, чтобы клиентуру не распугивать), психотерапевтов в больнице, хоть и специализированное вроде учреждение, не было. Ставки были – да, но замещались они психиатрами – «по совместительству», для восполнения прорех в личных бюджетах, а самих психотерапевтов – нет. Главврач, впрочем, и тоже по совместительству, числилась «главным психотерапевтом Комитета по здравоохранению Администрации Санкт-Петербурга», но и то – одна формальность: спустя три года (когда мы уже и Городской психотерапевтический центр развернули, и научно-исследовательские работы пошли, и городскую программу по развитию психотерапевтической помощи в городе, с Божьей помощью, приняли) она, осилив, наконец, мою книгу для подростков по популярной психологии, честно призналась: «Знаете, Андрей Владимирович, я теперь только и поняла, что есть такая наука – психотерапия. А до этого-то, честно скажу вам, как-то все это было для меня сомнительно…». В общем, налажена была специализированная помощь в специализированном учреждении в лучших традициях советского культпросвета: к светлому будущем, но кто, как и где это, собственно, – не вполне понятно.

И вот я пришел такой – «психотерапевт» с улицы, уволенный по инвалидности из Вооруженных сил РФ, с палочкой: «Возьмите на работу.., я вам еще пригожусь». Смех. Но взяли. Видно, очень я был горяч, горел – в смысле. И взяли не куда-нибудь, а на «кризисное отделение»! Там, честно сказать, просто две психотерапевтические ставки было по штатному расписанию, одну поделили между собой врачи отделения, как на всех прочих, а одна - специализированная, собственно «кризисная» – болталась незаполненной. Вот я и отхватил себе эту должность, долларов на сто. А с ней, да с ними – 65 пациентов стационара. 30 коек – непосредственно «кризисные», то есть суициденты со всего города, и прочие жертвы разного рода насилия – ПТСР и прочие наши диагнозы. В армии я на суицидентов, понятное дело, насмотрелся – и из петли вынимал, и раны бинтовал. Но так, чтобы под 30 человек сразу – это было, конечно, в новинку.

В целом, отношение к суицидентам в психиатрическом корпусе сложное. Медсестры, что на посту у моего кабинета сидели, как выйдет от меня очередная (или очередной) «пострадавшая» («пострадавший»), тут же интересовались иезуитским образом: «Ну как, Андрей Владимирович? Объяснили вы ей (ему), как в следующий раз, чтобы наверняка…» И улыбаются. Меня, надо признать, всякий раз от такой трактовки вопроса передергивало, но приходилось отшучиваться какими-то неловкими заготовками. А что поделать? Уж слишком непросто спорить с фактами, а они, отнюдь не на стороне суицидентов... Ну, подумайте сами: по статистике, из десяти самоубийств только одно заканчивается смертью, остальные считаются (являются) «демонстративными» - «незавершенные суициды» («парасуициды»). Причем, из 10-ти самоубийц – 8 женщины, а из 10-ти умерших в результате самоубийства – 9 мужчины. Как тут серьезно ко всему этому относиться?.. Если уж собрался сводить счеты с жизнью – так своди, чего даром таблетки переводить, да кожные покровы портить? Театр, короче говоря, юного зрителя.

Но театр ли? Когда я к себе на программу, еще на «Домашнем», пригласил Владимира Федоровича Войцеха – главного нашего российского суицидолога, «доля» телевизионного разговора этих двух малоизвестных публике людей – нас с ним – была 11,6, что в пять раз с лишним превысило среднюю долю канала. А когда мы провели специальное эпидемиологическое исследование по Санкт-Петербургу, выяснилось, что «суицидальное поведение» (это, конечно, широкий континуум, начиная от мыслей о самоубийстве, заканчивая летальным исходом в результате оного) в год в «северной столице» демонстрируют более 400.000 человек [2]. О как! Проблема же, с которой неизбежно сталкиваются специалисты – выявление реального риска смерти: о том, что жить не хочется, так – между прочим, заявляет каждый второй, а кто из них уже в таком состоянии находится, что дальше – все, петля и крыша? Это вопрос номер раз. Второй, понятное дело, лежит в практической плоскости – как, если нашли и выявили мы такого «верного идее суицида» товарища, перевербовать его, так сказать, на сторону жизни?

Отвечая на оба этих вопроса, мы с моими коллегами и взялись за исследование структуры суицидального дискурса [3] . Действовали сугубо практически и о методологических последствиях этой работы, честно сказать, не задумывались. Просто было важно понять: что за ерунда такая – вроде и хотят, и не хотят, и думают, и не думают, и делают, и не делают? Сами себя, короче говоря, не понимают, а потом отвечай за все это безобразие...

Старшие (научные) товарищи, конечно, давно придумали для указанного «парадокса психического» специальный термин – «амбивалентность». Мол, амбивалентность (от лат. ambo — «оба» и valentia — «сила») — это двойственность отношения к чему-либо, в особенности двойственность переживания, выражающаяся в том, что один объект вызывает у человека одновременно два противоположных чувства. Красивое определение. Назвали, определили, подписали соответствующую папочку соответствующим же наукообразным образом и похоронили в научном архиве. Но что стоит за этим словом – «амбивалентность», что открывает нам указанное его определение? Ответить на этот вопрос никто – ни толком, ни без него – не может. Просто назвали, как «Книгой Бытия» предписано, и закрыли вопрос. Такая магия слова – есть оно, обозначает что-то, а потому, вроде как, все уже и понятно. Не тронь, пока оно не это самое... Как говаривал в свое время Г.П.Щедровицкий: «Определения – это гробики для мысли», определил – и беги, как черт от ладана, не оглядывайся. И неловко признаться-то, что наречение феномена именем, не объясняет никоим образом его сути, а потому фактически ничего не меняет. Хоть и звучит слово «амбивалентность» красиво и умно даже, но мало чем отличается оно, в сущности, от определения, которое Светка давала, на грани литературности, своей преставившейся подопечной. У нее даже образней получилось, у Светки-то, емко и по существу.

Проблема же, с которой неизбежно сталкиваются специалисты – выявление реального риска смерти: о том, что жить не хочется, так – между прочим, заявляет каждый второй, а кто из них уже в таком состоянии находится, что дальше – все, петля и крыша? Это вопрос номер раз. Второй, понятное дело, лежит в практической плоскости – как, если нашли и выявили мы такого «верного идее суицида» товарища, перевербовать его, так сказать, на сторону жизни?

Вот, собственно, этой «амбивалентностью» нам и пришлось заняться. В нашем достаточно масштабном исследовании «суицидологического дискурса» приняли участие сотни «подопытных» (разного пола, возраста и социального положения) – суициденты, лица с пограничными психическими расстройствами, представители контрольных групп. Мы изучали проблематизацию суицида как феномена в рамках индивидуального сознания наших сограждан, а по совместительству – и пациентов. Исследование проходило в несколько этапов, изложение которых я позволю себе существенно сократить – до двух.

На первом этапе мы проводили объемное анкетирование по модифицированной методике «незаконченных предложений»[4] : респондентам предлагалось закончить начало фразы своими словами (например, «Когда я думаю, что могло бы толкнуть меня на самоубийство…», «Если я знаю, что мой знакомый предпринимал попытки самоубийства…», «Я готов оправдать самоубийство, если…», «Когда я думаю о самоубийстве, меня больше всего пугает…» и т.д.). На втором этапе исследования весь массив «ответов» был обобщен и структурирован. Поскольку, все, что человек думает о самоубийстве – это единое тело «суицидального дискурса», то в результате, мы получили текстово-оформленный суицидальный дискурс, который и был преобразован нами в следующий уже, основной для нас опросник.

Что представлял собой этот – второй – опросник? Грубо говоря, он состоял из, специальным образом перемешанных «за» и «против»: «за» – условно суицидальные высказывания (или «прямые утверждения суицидального дискурса»), «против» – условно антисуицидальные высказывания («обратные утверждения суицидального дискурса»).

 «Суицидальный полюс» дискурса был представлен такими, например, утверждениями: «меня очень беспокоит, когда кто-нибудь говорит, что ему больше незачем жить, или что он думает о самоубийстве», «человек имеет право покончить с собой», «я рассматриваю самоубийство как возможный выход в трудной для меня жизненной ситуации», «если бы самоубийство не осуждалось обществом, то многие люди давно бы покончили с собой».

 «Антисуицидальный» такими: «угрожая покончить с собой, человек просто шантажирует окружающих», «покончить жизнь самоубийством может только психически больной человек», «когда человек говорит о том, что он готов покончить с собой, я не могу относиться к этому серьёзно», «я бы никогда не покончил с собой». Теперь, прежде чем перейти к некоторым результатам этого скромного исследования, проделаем пару логических упражнений. Допустим, вы здоровый и волне себе нормальный человек, заняты делом, и вам, конечно, совсем не до суицида. По вам, так это, честно сказать, вообще все блажь и глупость. По логике, вы, конечно, должны будете выбрать из списка наших утверждений исключительно антисуицидальные высказывания («обратные утверждения суицидального дискурса»). Согласен, это вполне разумно и правильно.

Теперь представим, что мой читатель – натура мечтательная и эмоционально подвижная, глубоко переживающая собственную «экзистенцию», а потому склонная думать в некоторых (или даже не в некоторых) ситуациях о том, что жизнь – тлен, «быть или не быть», и, наконец, а катись оно все... В данном случае, конечно, логично предположить, что набор утверждений отмеченных в нашем опроснике будет куда более трагическим, а именно – пойдут в ход «прямые утверждения суицидального дискурса». Правильно. Логично. Пятерка.

А теперь к результатам... Сразу могу сказать, что всю эту нашу распрекрасную гиперлогичную логику мы можем смело и даже с чувством засунуть себе в одно место. Среди тяжелых депрессивных больных, действительно, встречаются персонажи, которые достаточно осмысленно присягают на верность суициду и отмечают только «прямые утверждения суицидального дискурса». Мы к этим товарищам еще вернемся, а сейчас речь о «формально здоровых», а также о пациентах с пограничными психическими расстройствами. И в том, и в другом случае тотальность противоречивости внутреннего содержания «суицидального дискурса», выявленная нами в процессе исследования, мягко говоря, потрясла наше воображение. Нечто подобное мы, конечно, ожидали. Но что б такое!.. Среди пациентов с пограничными психическими расстройствам 84,2%, а среди «формально здоровых» (т.е. представителей контрольных групп) – 88,9% респондентов выбрали одновременно статистически значимое число как прямых, так и обратных утверждений суицидального дискурса. Прочие расклады – в рамках несчастной статистической погрешности.

Но и это еще не все! Ладно бы мы просто могли списать эти результаты на, так скажем, «широту взглядов» наших «здоровых» респондентов, но нет. В процессе подготовки опросника, мы предусмотрели возможность указания респондентом взаимоисключающих ответов, но представить, насколько немилосердно представители обеих – основной и контрольной – групп будут пользоваться этим правом, не мог никто. Например, оказалось, что половина из тех, кто считает, что «О самоубийстве как о «выходе» может думать любой нормальный человек, оказавшийся в крайне тяжёлой жизненной ситуации», согласились с тем, что «Самоубийство не может рассматриваться как способ решения жизненных проблем». Половина из тех, кто считает, что «если человек потерял смысл в жизни, если ему не для чего жить, он вполне может покончить с собой», в то же время утверждают: «если у человек возникло желание покончить с собой, он должен бороться с ним и жить несмотря ни на что». При этом почти 60% респондентов, согласных с последним утверждением, т.е. с тем, что «нужно жить несмотря ни на что», полагают, что «человек имеет право покончить с собой». А 30% людей, считающих, что «самоубийство – это постыдный поступок», думают, что «если человек потерял смысл в жизни, если ему не для чего жить, он вполне может покончить с собой». Или вот еще: более трети лиц, считающих суицидентов «шантажистами», а также почти половина из тех, кто не готов прислушиваться к суицидальным высказываниям других людей, сами обдумывали для себя возможность самоубийства, а четверть и треть, соответственно, даже совершали попытку суицида.

Ну, и где здесь, прошу прощения, логика?.. Нет, ее. При всем желании и уважении. И остается лишь беспомощно вопрошать: как эта исключительная непоследовательность суждений, странная противоречивость «показаний», и просто вопиющая парадоксальность установок и действий так свободно уживается в сознании людей, не нанося при этом непоправимого вреда этому самому сознанию? Как – действительно непонятно, но то, что уживается, – факт. Который, впрочем, при всей своей парадоксальности и объясняет нам приведенную выше статистику. Ведь глядя на этот, прямо скажем, дискурсивный оксюморон, становится абсолютно понятно, почему на десять суицидов приходится лишь одна смерть (а применительно к женщинам, так и вовсе – соотношение один к пятидесяти). Не стоит, и не надо удивляться. Никакой осмысленной и целенаправленной деятельности, при таком соотношении «за» и «против» в рамках отдельно взятого сознания, быть не может! Сознание словно играет в подкидного дурака – мысль «за», мысль «против», мысль «за», мысль «против». На всякий тезис – антитезис, на всякий антитезис – тезис, и так по кругу. И потому стоп «суицидальная машина», будем жить.

Недаром шутят те же господа психиатры, что, мол, истинный суицид – это несчастный случай при совершении «парасуицида» (так, напомню, называются «незавершенные», «демонстративные» суициды). Для достижения результата (пусть, в данном случае, и трагического) у субъекта должна быть сформирована (актуализирована) критическая масса «прямых утверждений суицидального дискурса», а «обратные» должны уйти в тень и потерять силу (исследованием чего мы также занимались). Вне этой критической массы – мы имеем перед собой человека, который, даже предпринимая какие-то действия (попытку суицида), в действительности, ничего путного (если истинный суицид, в определенных обстоятельствах, считать целью и задачей субъекта) не делает. А так, имитирует деятельность. Таблетки переводить, кожные покровы портить...

Недаром шутят те же господа психиатры, что, мол, истинный суицид – это несчастный случай при совершении «парасуицида» (так, напомню, называются «незавершенные», «демонстративные» суициды). Для достижения результата (пусть, в данном случае, и трагического) у субъекта должна быть сформирована (актуализирована) критическая масса «прямых утверждений суицидального дискурса», а «обратные» должны уйти в тень и потерять силу (исследованием чего мы также занимались).

Знатоки психологии, читая этот текст, уже, вероятно, ревниво потирают руки и готовятся блеснуть эрудицией. Мол, о чем тут вещает этот автор?.. Кто не знает великую теорию «когнитивного диссонанса» Леона Фестингера! И дальше убийственное: все эти ваши опыты, доктор, над несчастными сиуцидентами – те же яйца, только в профиль!

Для незнатоков поясню: речь идет о психологической теории, которая описывает ситуации, в которых человек сталкивается со своего рода ментальным парадоксом – в нем, в его сознании, одновременно актуализируются две взаимоисключающие установки (собственно, Л.Фестингер выделял четыре типа таких ситуаций: банальное логическое несоответствие двух фактов, конфликт из-за различия в культурных традициях, конфликт индивидуального мнения в столкновении с общественным и, наконец, несоответствие прошлого опыта нынешней ситуации). Борьба этих противоположных (столкнувшихся, вдруг, друг с другом) установок, гласит теория «когнитивного диссонанса», вызывает в человеке сильный эмоциональный дискомфорт, который он и пытается нейтрализовать набором способов, весьма талантливо описанных той же теорией.

Любимый пример интерпретаторов Фестингера – курильщик: он знает, что курить вредно для здоровья, но не бросает, хотя и хочет, придумывая массу контраргументов («мой организм привык, будет еще хуже», «курение помогает мне бороться со стрессом», «я наберу вес» и т.д., и т.д.). В общем, если верить Фестингеру, в голове у нас постоянно какие-то «диссонансы», а мы, движимые возникающим из-за этого напряжением, ищем взамен им «консонансы»: всякий человек стремится к согласованности знаний внутри собственной картины мира и, в любом случае, ищет оправдание своему поведению (даже если понимает, что неправ), а потому постоянно меняет «точку зрения» – лишь бы не было войны и чем бы душа ни успокоилась. И должен сказать, что Фестингер прав на все 100%, даже больше, если потребуется. Да и кроме того, спорить с гением – себя не уважать. Только вот зачем путать божий дар с яичницей?..

Сам Фестингер, был человеком, мне думается, глубоко порядочным и добродетельным, и считал нас с вами – человеков – существами разумными, мыслящими, рациональными. Ему, наверное, искренне казалось, что мы не только боремся с противоречиями в собственном сознании, но еще и страдаем от того, что они у нас есть. Проблема же, как выяснилось, по крайней мере, по результатам наших исследований, глубже и драматичнее: мы не только не страдаем от алогичности собственных установок, мнений, знаний, мы даже не пытаемся примирить их друг с другом. Да, если нас поставить перед фактом – мол, вот, противоречишь ты сам себе, вижу, имей в виду! – мы, конечно, найдем оправдание любой нелепости, нами же и содеянной. Но в обыденной-то жизни, положим руку на сердце, никто же особенно не ставит нас ни перед какими фактами. Ну, ставят, конечно – один раз на тысячу (если взять на круг всю нашу ментальную активность), а то и на две, на три даже тысячи. Именно эти тысячные процента и описывает теория Фестингера. А в остальном – нет, в остальном наша ментальная каша варится сама собой, по собственной логике и без всяких внутренних противоречий: ложечку за папу, ложечку за маму, ложечку за бабушку... – одна мысль в единицу времени, где им столкнуться? Вопреки нашим радужным представлениям о человечестве, «позу мыслителя» среднестатистический субъект занимает, в среднем, один раз в сутки, и, поверьте, в этот момент его мысли в особенности лишены всякой парадоксальности и нацелены на предельно ясный физиологический результат. Нет, проблема не в противоречиях, а в том, какую именно кашу – за маму, за папу, за бабушку и даже за Жучку – поедает наше сознание. Вот, где собака-то порылась.

Итак, поскольку это очень важно, повторю еще раз и по-другому: в процессе нашего исследования суицидального дискурса, мы вовсе не пытались выявить некие «противоречия» внутри системы рассуждений наших респондентов, поскольку, на самом деле, их там и не было. Да, анализируя опросные листы, мы – на бумаге – находили формально-логические противоречия, сопоставляя отдельные элементы, в целом и субъективно, абсолютно непротиворечивой картины мира наших респондентов. Об этом можно говорить с полной уверенностью, потому что эти, как нам кажется (с формально-логической точки зрения), «противоречия» одинаково счастливо уживались как в головах лиц с суицидальными намерениями, так и в головах лиц с пограничными психическими расстройствами без явных суицидальных наклонностей, так и, наконец, что принципиально важно, у вполне здоровых в психическом отношении персонажей.

Иными словами, наличие и «прямых» и «обратных» утверждений в рамках суицидального дискурса является нормальным делом, и никакого дискомфорта, борьбы и прочей героики. Да, на фоне определенных негативных событий, эта система, действительно, может, как мы говорим, деполяризоваться: «прямые» утверждения начинают прокручиваться внутри головы человека все чаще и все настойчивее, а «обратные», напротив, уходят в тень и реже выплывают на поверхность сознания, реже осознаются, реже продумываются. Но это не вопрос «конфликта» убеждений, это вопрос объема, угла и спектра зрения. Так что же мы, если следовать логике результатов нашего исследования, должны делать в рамках психотерапевтического вмешательства? Уже неоднократно помянутый мною ВОЗ предлагает целый набор «лечебных» процедур – и принятие, и поддержка, и уговоры, и приговоры, и «не слова о веревке в доме повесившегося». Но задача, на самом деле, решается куда проще, а психотерапевтическая метода, которую мы стали использовать в работе с нашими пациентами, выказывающими суицидальные наклонности, была принципиально иной: никакой борьбы, принятия-отнятия и убеждений-пропаганды, а просто расширение пространства дискурса.

Про себя я называл эту технику – «бужированием дискурса» (может быть, не очень точно, но по настроению подходит необыкновенно): психотерапевт находит проблемные зоны в структуре дискурса пациента, а затем, поскольку лучшим средством терапии, безусловно, является нарратив, вводит в эти зоны – «буж», то есть дополнительную информацию, оформленную, понятно, в «занимательные истории». Например, девушка настойчиво думает о таблетках, которые она накупит в аптеке, и, запив шампанским, отправит себя на тот свет. И психотерапевт, «промежду прочим», рассказывается ей несколько «аналогичных случаев», внутри которых озвучиваются «обратные утверждения суицидального дискурса», которые в структуре дискурса данной пациентки пока отсутствуют: например, о том, что отравиться таблетками, которые она собралась купить в аптеке нельзя, и вообще ядов в аптеке не продают – ее стошнит (учитывая побочные эффекты препаратов) прежде любого другого эффекта, и что, вообще говоря, повешение – это действительно то, что надо, если решился, но есть серьезная эстетическая проблема – расслабятся сфинктеры и будешь висеть, истекая мочой и калом, а еще важно, что люди (бывшие пациенты психотерапевта), которых спасли в последнюю минуту, потом рады были жутко, что не осуществили этой дурости, поддавшись мимолетному порыву, что близкие, в конечном счете, всегда винят погибших, а не себя, что суицидентов, по требованию ВОЗ, не считают душевнобольными, они, по ВОЗу, просто - люди, не нашедшие эффективного решения своих жизненных проблем (идиоты, короче говоря), и так далее, и тому подобное. «Буж» за «бужем» (которые подбираются, конечно, сугубо индивидуально) вводятся один за другим, то в одной зоне дискурса, то в другой, и содержательное пространство дискурса, таким образом, расширятся за счет новых и новых «обратных утверждений». Мозговая активность начинает ходить по этим пространствам, «ментальная каша», потребляемая пациентом, постепенно меняет цвет, вкус, запах и калорийность. В результате: деполяризованный в сторону суицида дискурс выправляется, поляризуется и интенция к суициду исчезает, «как по волшебству».

Пациент, прошедший такую терапию, и, в ряде случаев, даже сохранивший в результате этой терапии себе жизнь, как правило, абсолютно уверен, что его «даже не лечили», просто он «вдруг понял», что «как-то загнался» и пора уже «к свету и миру», «и всюду жизнь», и «с кем не бывает»... То есть, достаточно просто «правильных» историй, и вы, незаметно для пациента, можете изменить саму внутреннюю логику его поступков. Впрочем, позволю себе еще одно очень важное уточнение: вы не должны повторять одно и то же сто раз, вы должны рассказать сто разных вещей. Наша задача размыть существующий в сознании данного пациента вариант дискурса, а не пытаться строить какой-то идеологический бастион в этой болотистой гати. Бастион утонет. И никогда не заработает, даже если устоит (что крайне сомнительно). Работает – всегда и только – сама система, вода, как говорится, дорогу всегда найдет. Только бужируй правильно.

Проблема же наших психиатрических лечебниц в том, что психиатры, сидящие на приеме, предпочитают слушать, а не говорить, убеждать, а не рассказывать, спорить, а не бужировать. Дорогая, Светлана Николаевна...

Наличие и «прямых» и «обратных» утверждений в рамках суицидального дискурса является нормальным делом, и никакого дискомфорта, борьбы и прочей героики. Да, на фоне определенных негативных событий, эта система, действительно, может, как мы говорим, деполяризоваться: «прямые» утверждения начинают прокручиваться внутри головы человека все чаще и все настойчивее, а «обратные», напротив, уходят в тень и реже выплывают на поверхность сознания, реже осознаются, реже продумываются. 

Но вернемся, как и обещал, к тем нашим депрессивным больным – малым, но избранным – которые, все-таки, способны одолеть свой внутренний душевный раздай, взять, так сказать, вверх над всей этой безвольной сутолокой своих мыслей, «отметить», образно выражаясь, лишь «прямые утверждения суицидального дискурса» и провести-таки, наконец, в жизнь дело своей собственноручной смерти! Пишу это, и сам исполняюсь благородным, возвышенным чувством, слышу почти гордое – «Се Человек», и трепещу, так сказать, ощущая предельную экзистенциальность момента. Вот есть же люди! Богатыри – не мы! Другая им досталась доля, не многие вернулись с поля, не будь на то Господня воля...

Впрочем, есть тут один нюанс, который, легким движением руки, сводит все это театрализованное величие момента, мягко говоря, на нет. В рамках нашего комплексного суицидологического исследования, было проведено и такое: мы выделили узкую группу тяжелых больных с эндогенной депрессией и обследовали их с помощью нашего основного опросника до и после терапии антидепрессантами. В группу испытуемых вошли пациенты, которые до лечения антидепрессантами отмечали в опросниках или исключительно «прямые утверждения суицидального дискурса» или по преимуществу «прямые». А далее маленькие такие, как правило, беленькие таблеточки в блестящих блистерах… Сущий пустяк, если глядеть на них, лежащих на ладони. И вот анализируем опросники, заполненные этими же пациентами после наступления терапевтического эффекта от антидепрессантов, и тех, что выделили теперь только «прямые утверждения суицидального дискурса» или по преимуществу «прямые», набирается лишь на ту самую статистическую погрешность.

Вот ведь фокус: скушали они нехитрого химиката (в формуле тройное углеродное кольцо – всего-то, плюнуть и растереть, а не формула), который только то и делает, что ингибирует обратный захват нейромедиаторов в межсиноптических щелях, и на тебе, полюбуйтесь – был дискурс деполяризован в суицидальную сторону со страшной силой, с потенциально летальными последствиями, и – вдруг, бац – поляризовался снова, выправился между «прямыми» и «обратными» утверждениями, нашелся искомый психиатрами баланс-консенсус – «не вашим, не нашим», и все, эсхатологическая победа, так сказать, – всюду жизнь, и смерти нет. И может Света… Извините, Светлана Николаевна, не рискуя более ни чем (кроме, конечно, всегда возможного случая фатального стечения нефатальных обстоятельств), отправить такого больного на побывку домой, а то и выписать вовсе – что зря-то место на муниципальной койке занимать?

Важно понимать этот факт, эту потрясающую подвижность нашей, кажущейся нам в каждый данный момент времени незыблемой, системы убеждений. Вовсе не так уж она и фундаментальна... Меняется, да еще как! К сожалению, мы не можем провести сейчас такого исследования, но если бы могли, то испытали бы, уверен, сильнейшее потрясение: представьте себе, создаем мы опросники, наподобие тех, что сделали для наших испытуемых по суицидальному, но теперь по другим – «социально-значимым» – дискурсам, а затем проводим исследование – опрашиваем нас самих, но двадцатилетней давности, и нас же, но сейчас (то есть, берем период нашей новой российской государственности). Как изменилось-то наши "установочки" за эти годы? К сожалению, невозможен этот опыт ни теоретически, ни, конечно, на практике. Поэтому приведу хотя бы парочку примеров, пусть и не самых показательных, но доказанных документально и позволяющих понять хотя бы некий общий тренд этой трансформации: в 1991 году 19% респондентов утверждали, что для счастья им нужен цветной телевизор, а для 27% россиян было принципиально важно иметь модную и красивую одежду, спустя каких-то 20 лет никто не считает цветной телевизор условием счастья, более того, за 20% наших сограждан готовы от него и вовсе отказаться, и лишь 3% россиян по-прежнему считают, что в счастливой жизни без модной одежды не обойтись. Мелочь, кажется, а ведь в разы изменения! А как изменилось за эти годы, например, наше отношение к деньгам и частной собственности, наше понимание денег и частной собственности? Как изменились наши представления о свободе и наше понимание свободы? Как изменилось наше отношение к «семье», «стране», «власти», «Родине», к самим себе, в конце концов? Нет, не узнаем мы этого никогда – не прошла по ВАКовской номенклатуре «машина времени». Но понимая, как радикально маленькая таблеточка белого цвета из упаковочки-блистера способна изменить отношение человека к Жизни и Смерти, не трудно представить, насколько трансформация всей социально-политической системы страны изменила за эти годы фундаментальные, казалось бы, установки нашего сознания, изменив его само – наше сознание – до неузнаваемости. Вот уж было «бужирование дискурсов»! Да и слишком подвижна, на самом деле, система наших «сознательных установок», слишком чувствительна она к малейшим движениям в окружающем нас информационном пространстве.

И второе, что следует из этого чудесного (медикаментозного) превращения депрессивных пациентов в жизнерадостных субъектов: когда мы говорим о дискурсе, исследуем мы, на самом деле, не сам дискурс (в смысле его конкретного содержательного наполнения), а то, что лежит под массивной корой наших лобных долей, в глубоких наших мозговых структурах. Именно там заседают соответствующие «доминанты отношения», именно они водят нашей рукой, когда мы заполняем соответствующие опросники, именно оттуда дергают они за ниточки и направляют наше сознание «куда следует» – будь-то личное, будь-то общественное. И да, да, я не оговорился – общественное в том числе. И в депрессию, и в предсуицидальное состояние мы впадаем поодиночке, а вот в стране и со страной меняемся вместе. Это просто разные «доминанты отношения» – только-то и всего. В остальном – та же механика.

Если говорить о формировании «депрессивной доминанты» в подкорковых структурах конкретного субъекта, то процесс этот идет через сознание и посредствам сознания: человек сталкивается с проблемами, пытается их решить, не может, чувствует безысходность, начинает ощущать бессмысленность собственных действий, спотыкается, падает и дальше лишь укутывает себя ворохом депрессивных мыслей – «все плохо», «мир плох», «будущего нет», «я – ничтожество», «жизнь не стоит того, чтобы жить». И все: проблема, родившаяся на уровне сознания и посредствам сознания, погружена теперь в подкорку и живет в ней своей – депрессивной – жизнью, диктуя человеку «его» депрессивные мысли.

В ситуации не личного, а общественного сознания механика, динамика и логика процессов мало чем отличается, что прекрасно показал Мишель Фуко в своих сложносочиненных опусах по «Истории сексуальности», а, в сущности, в работах по «герменевтике субъекта» (так и назывался один из последних его лекционных курсов в Коллеж де Франс). Нужно лишь правильно поменять «знаки» в этом уравнении: с проблемой сталкивается не конкретный человек, а общество (культура), дальше порождаются тексты (в широком смысле этого слова), тексты побуждают практики (опыты субъективации – «техники себя», через которые «субъект конституирует себя в качестве такового»), практики становятся частью общественной жизни (теми самыми «общественными» «подкорковыми доминантами», если следовать нашей аналогии), и теперь уже они – эти практики, точнее наш индивидуальный опыт, полученный в этих практиках, структурирует нашу же новую речь (новые тексты), новую природу нашего общественного сознания, общественное сознание нового исторического этапа.

Мы все это пережили на себе за последние двадцать лет – мы очевидцы, продукт и свидетели. И именно описанным образом – через столкновение с проблемой, тексты, практики, изменения нас самих и новые тексты – наше «общественное сознание» претерпело столь значительные изменения, а вовсе не потому, что мы что-то «поняли», «осознали», «осмыслили» и, вдруг, каким-то чудесным образом «прозрели». Как ни крути, история про суицидальный дискурс кажется мне весьма показательной. С каким изощренным изяществом она показывает нам, насколько разумность «Человека Разумного», счастливо принятая нами на веру, преувеличена и, к сожалению, не соответствует действительности. У нас никогда нет, и не может быть окончательного мнения ни по одному из вопросов бытия, хотя в каждую конкретную минуту нам кажется, что Истина нами уже (почти) достигнута, понятна, и мы готовы сыпать суждениями о том, какие мы, что у нас за страна и как, вообще, все дурно в этой жизни (стране) устроено. Очень напоминает мне это, честно признаюсь, консультацию депрессивного больного – «бе-бе-бе» (если пользоваться терминологией Светланы Николавны). Жаль только, что нет антидепрессанта, который бы лечил реализуемые нами общественные «практики» (и принуждал к продуктивным «техникам себя») – распылили бы с вертолетов целительной суспензией. Изменить их и нас, соответственно, возможно лишь тем же путем, каким они были в нас созданы, а мы – созданы ими.

Мы привыкли думать, что есть тезис и антитезис, и дискурсы у нас, как нам кажется, тоже постоянно друг с другом борются – «репрессивный дискурс» с «либеральным», «религиозный» с «агностическим», вся жизнь – борьба правых и левых, и левых с правыми. И невдомек нам, что конкретный дискурс – это не одна какая-то сторона отношений, а вся совокупность отношений вокруг одного-единственного явления (вещи, сущности): «прямые» и «обратные» утверждения в рамках одного и того же дискурса, а не разные дискурсы. И борьбы никакой, на самом деле, нет. И когнитивного диссонанса – тем более. Все сложнее и, одновременно, проще: дискурс определяется не позицией субъекта в отношении «чего-то», некого явления («власти», «Бога», «суицида»), а самим этим «что-то», этим явлением, этой вещью (если говорить строго, и понимать под вещью не предмет, а всякое то, что обладает сущностью), которая прежде была интроецирована нами, а теперь сама говорит в нас, когда говорим мы, порождая наше отношение себе (к «нему», к этому «оно») – то есть, дискурс. Это «оно» – явление, вещь, сущность – говорит в нас, а не мы о «нем», это «оно» формирует в нас наше отношение к «нему», а не мы как-то «к нему относимся», глядя со стороны (кто ее видел – эту, ту сторону). Не наше отношение к «нему» рождает «его», а это «он» в нас рождает наше ощущение «его».

Если говорить о формировании «депрессивной доминанты» в подкорковых структурах конкретного субъекта, то процесс этот идет через сознание и посредствам сознания: человек сталкивается с проблемами, пытается их решить, не может, чувствует безысходность, начинает ощущать бессмысленность собственных действий, спотыкается, падает и дальше лишь укутывает себя ворохом депрессивных мыслей – «все плохо», «мир плох», «будущего нет», «я – ничтожество», «жизнь не стоит того, чтобы жить».

Заключение

Поскольку технология исследования дискурсов была нами разработана, а задачи перед «Оргметодотделом по психотерапии Комитета по здравоохранению Администрации Санкт-Петербурга», которым мне же и посчастливилось руководить, мы сами себе и ставили, я помучил своих сотрудников аналогичными исследованиями «психотерапевтического» и «сексуального» дискурсов (не блажи ради, конечно, а в рамках подготовки программ по развитию психотерапевтической и сексологической помощи населению города). И должен вам сказать, результаты этих научно-исследовательских штудий, с методологической, то есть, с сущностной, если так можно выразиться, точки зрения, совпали один в один. Как и в случае «суицида», не дискурсы, а все тот же самый настоящий «сумбур вместо музыки» – никакой последовательности, никакой логики, чистейшая какофония мысли, ядерная такая, я бы сказал, бессмысленность.

И в связи со всем этим, можно выразить некоторую уверенность в том, что аналогичная ситуация «ментального абсурда» свойственна и другим дискурсам нашего общественного сознания, актуальным уже в рамках данной работы: например, «патриотического» («Россия», «моя страна»), «гражданского» («я как гражданин»), «экономического» и ряда других. И как следствие, мыслей много, а действия нет, не кристаллизуется оно в ткани высказывания. Ладно суициденты заблудились в дебрях своего дискурса – меньше работы гробовщикам, и на том спасибо. Но когда в таких, государственных, по сути, вопросах царит подобная бессмыслица – это, у меня, по крайней мере, вызывает некоторое беспокойство. «Разруха, – как замечал булгаковский Филипп Филиппович, – не в клозетах, а в головах!».

И до сих пор, как мы знаем, сохраняется некоторая разница между нашими «клозетами» – отечественными, и теми, что у них – «у буржуев». Разница, продиктованная, как не трудно догадаться, «разрухой» и ее отсутствием в соответствующих «головах». Поскольку же тема эта, в рамках конкретных дискурсов – суицидальном, психотерапевтическом, сексологическом, – мною, в связи с профессией, хорошо изучена, то позволю себе, не мотивируя специальным образом свою позицию, безапелляционно высказаться: начинали «буржуи» ровно с такой же «разрухи», что мы с вами, – что в «головах», что в «клозетах», только значительно раньше, и это вполне нас, так сказать, оправдывает, но, с другой стороны, то, с какой методичностью соответствующие дискурсы «бужировались» в западном общественном сознании в течение последнего столетия, должен сказать, вызывает уважением, и нам бы у них этому поучиться. И возникает в итоге «большая разница».

Российской психотерапии официально 16 лет (если мерить ее историю соответствующим приказом Минздрава), поэтому, можно считать, что мы к работе с этим дискурсом (включая и суицидологический, и сексологический) в рамках общественного сознания еще и не приступали даже. Кстати, именно с этой – «просветительской» – целью «бужирования», я, в свое время, и делал психотерапевтическую программу на отечественном телевидении, и Войцеха Владимира Федоровича на нее приглашал поэтому, и не его одного. Потому что, если не «бужировать» всеми доступными средствами соответствующие дискурсы, будем мы, как та Светлана Николаевна – падать грудью на стол и вопить – «Дура! Дура! Дура!». И был эффект, надо сказать. Но, с другой стороны, за все семь лет, которые получились у меня, как раз в связи с этой моей «просветительской» деятельностью, телевизионными, я не заметил, чтобы кто-то, из числа властителей дум и эфира, настойчиво и осмысленно занимался «бужированием», например, дискурсов гражданственности в нашем с вами общественном сознании, или еще чего-нибудь – столь же социально ценного и значимого. Психотерапия, ведь, с суицидологией, еще, наверное, могут подождать, но страна в целом – нет.

И если дать себе сейчас некоторый труд – окинуть взглядом прочитанный текст, понимая, что «Светлана Николаевна» – это вовсе никакая не заведующая третьим отделением Городской психиатрической больницы №7 им. академика И.П.Павлова («Клиники неврозов» – как значилось у нас на табличке, чтобы не драматизировать дополнительно постояльцев), а собирательный образ всей нашей российской элиты, которая сетует страшным образом на «эту страну», «этих людей» и «этот народ» (как будто сами они – инопланетяне), вместо того, чтобы понять свою ответственность за господствующие в обществе дискурсы, то объем задачи, хотя бы в первом приближении, становится понятен – начать и… никогда не заканчивать. Хорошая новость состоит в том, что мы не одиноки (по крайней мере, исторически – все «буржуйские» страны проходили подобный процесс «герменевтики субъекта»), а соответствующая работа может быть еще и технологизирована – выявление системообразующих дискурсов, их проработка, определение характера деполяризации и дальше – «бужирование», «бужирование» и еще раз «бужирование».

С «собачьим сердцем», честно скажу, было бы куда проще: у собаки-то, в конце концов, знаковая система не разрослась до таких размеров, как наша, а потому, что она думает, то, в целом, и делает. Мы же, со своим «человеческим сердцем», думать можем много, только действий, когда дискурс равномерно поляризован, будет ноль, и паралич воли по всем фронтам, «амбивалентность» по-научному. Излюбленный нами в последнее время инерционный ход процесса общественного развития – куда кривая вынесет.

Еще Михаил Михайлович Бахтин разъяснял общественности, что мысль – это внутренний диалог, возникающий в результате перенесения общественной дискуссии «внутрь» индивидуального человеческого сознания. С суицидентами, опять же, все более-менее понятно – из какой «общественной дискуссии» они черпают интересующую их информацию, и к каким выводам приходят (смотри, что называется, национальную статистику, да сравнивай ее с мировым рейтингом). А что у нас с «дискуссией» на заданную – общественно-политическую – тему? Что «переносит в себя» (в содержательную часть своего «общественно-политического» дискурса) отдельно взятый гражданин России из существующей «общественной дискуссии» в рамках обсуждения указанных вопросов? Это вам не коммунистическая пропаганда «светлого будущего», подкрепленная «Диаматом», «Истматом» и «Историей ВКП(б). Краткий курс»… Лишь абстрактные «программы развития и удвоения» чего-нибудь, виртуальные «олигархи» и примкнувшие к ним «чиновники» (у нас на каждый поселок городского типа по своему «олигарху», как известно), «единство» и «федеративность государства», которые, к сожалению, глубоко безразличны общественности…

Нет текста, обращенного к сознанию человека, текста, адекватного этому сознанию, текста, который он – этот человек – способен был бы воспринять, текста, который позволит ему – этому человеку – осуществить те «практики себя», которые, в свою очередь, позволили бы ему – этому человеку – субъективировать себя, и, наконец, начать говорить, как гражданину страны, как автору собственного – нового – текста.

Нет текста. Нет. Есть лишь бессмысленное, по меткому выражению Светланы Николаевны, «бе-бе-бе». Но когда проблемы с текстом, то неизбежно возникают и проблемы с читателем...

Post scriptum: Полиграф Полиграфович.

«- 3ина! – тревожно закричал Филипп Филиппович. – Убирай, детка, водку. Больше уж не нужна. Что же вы читаете? – В голове у него вдруг мелькнула картина: необитаемый остров, пальма, человек в звериной шкуре и колпаке. «Надо будет Робинзона...»

- Эту... как ее... переписку Энгельса с этим... как его, дьявола... с Каутским.

Борменталь остановил на полдороге вилку с куском белого мяса, а Филипп Филиппович расплескал вино. Шариков в это время изловчился и проглотил водку. Филипп Филиппович локти положил на стол, вгляделся в Шарикова и спросил:

- Позвольте узнать, что вы можете сказать по поводу прочитанного?

Шариков пожал плечами.

- Да не согласен я.

- С кем? Энгельсом или Каутским?

- С обоими, – ответил Шариков.

- Это замечательно, клянусь Богом. Всех, кто скажет, что другая... А что бы вы со своей стороны могли предложить?

- Да что тут предлагать?.. А то пишут, пишут... конгресс, немцы какие-то... Голова пухнет. Взять всё, да и поделить...

- Так я и думал, – воскликнул Филипп Филиппович, шлепнув ладонью по скатерти, – именно так и полагал».

Курпатов А.В. «Физика» суицида против его «метафизики». // Реальность и субъект, том 5, № 4. - СПб, 2001. - с. 30 – 35.

Курпатов А.В., Полетаева О.О. Кризисная и суицидологическая служба: состояние и перспективы развития. // III Клинические павловские чтения: Сборник работ. Выпуск третий. «Депрессия». / Под общей редакцией А.В. Курпатова. – СПб.: Человек, 2001. С. 47 – 50.

 Курпатов А.В., Аверьянов Г.Г., Полетаева О.О. Суицид и суицидальный дискурс. // V Клинические павловские чтения: Сборник работ. Выпуск пятый. «Кризисные состояния. Суицидальное поведение». / Под общей редакцией А.В. Курпатова. – СПб.: Человек, 2002. С. 28 – 35.


Курпатов А.В. Способ адаптации текста незаконченных предложений к целям конкретного исследования // Итоговая конференция военно-научного общества курсантов и слушателей академии. Тезисы докладов. 16 апреля 1996 года. Том 1. – СПб.: ВМедА, 1996. – С. 46.


http://boltsandnuts.ru/community/analytics/2011/05/27/analytics_119.html

Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки