IV параграф: смертию смерть поправ

Статья из цикла "Предложения по способам думать. От теории поступка к поступку как действию". Проект "Болты и Гайки", 2012 год

Четвертый параграф: смертию смерть поправ.

В каком качестве нам дан другой человек? Кажется, что ответ на этот вопрос тут же, на поверхности – как «человек», как «другой человек». Но это только кажимость. В действительности, «другой человек» может быть дан мне (по крайней мере, теоретически) в двух ипостасях – как «объект» и как «субъект». Причем, другой человек, данный мне как «объект», это вовсе не что-то чрезвычайное, напротив, так оно обычно и бывает. Вот он говорит о себе – «я мужчина», «я сын», «я военнослужащий», «я болельщик». Все это – «мужчина», «сын», «военнослужащий», «болельщик» – функции. Взаимодействуя с «мужчиной», «сыном», «военнослужащим», «болельщиком», мы взаимодействуем с функциями, а потому – с объектами. Всякая же функция, по определению, воспроизводима искусственным образом. Можно ли представить себе робота или «зомби» (в версии Дэниела Деннета), который будет «мужчиной», «сыном» или «военнослужащим», «болельщиком»? Пусть даже это и нелепо прозвучит, а технический прогресс пока не предоставляет нам такой возможности, но да, можно представить. И Голливуд, как известно, все эти, пока что, «технические сложности» ничуть не смущают – в его футурологии все перечисленные «функции» уже принадлежали роботам или зомби.

А можно ли представить, например, что робот будет обучать меня человеческому языку или этическим нормам? Почему нет? То есть, теоретически, он даже способен помочь мне сформировать мою субъективность (это при отсутствии-то у него собственной!). А может ли он, опять же – теоретически, окружить меня заботой и любовью? Разумеется, он может дать мне почувствовать себя нужным и любимым (иногда кажется, что это было бы даже проще, чем с живыми людьми). Помню, в детстве я набирал номер «09» на телефонном аппарате с диском и говорил: «Добрый день! А вы не подскажете, сколько сейчас времени?». Женщина приятным голосом отвечала мне – «московское время» столько-то часов и столько-то минут. Я искренне благодарил ее – «Большое спасибо!», и вешал трубку. Взрослые, видя это, улыбались, а я не понимал почему. Потом, конечно, выяснилось, что женщина, с которой я так мило и обстоятельно общался по телефону – робот. А теперь представим себе робота посложнее и то, что он общается со мной по имени, в интерактивном режиме и говорит все то, что я хочу в этой жизни услышать… В общем, даже самые интимные, казалось бы, вещи являются, на поверку, вполнефункциональными, а потому могут быть свойствами объекта. Отношение к другим людям как к «объектам» – это, что бы мы там себе не думали, отношение базовое, и фактическое. Хотим мы этого или нет, бытие «другого человека» для меня объектом – это норма. Моя психика так его воспринимает.


В общем, даже самые интимные, казалось бы, вещи являются, на поверку, вполнефункциональными, а потому могут быть свойствами объекта. Отношение к другим людям как к «объектам» – это, что бы мы там себе не думали, отношение базовое, и фактическое. Хотим мы этого или нет, бытие «другого человека» для меня объектом – это норма. Моя психика так его воспринимает.

С ипостасью «субъекта» (с этой очевидностью, на первый взгляд), напротив, все куда сложнее: другой человек, теоретически, конечно, является «субъектом» (хотя многие уважаемые мыслители и этот факт подвергают сомнению), но воспринимаю ли я его таковым? Если мы основываемся на здравом смысле, то фактический «другой человек» – это всегда и только субъект, конечно. Будучи кем-то (каким-то «я», но не мной), он, очевидно, имеет какую-то свою собственную субъективность. Но как я могу о ней знать, кроме как «гипотетически»? Как он может мне доказать, что он видит мир по-своему? Может, он прикидывается или врет? Тут проблема, как говорят, глубоко философская. Но дело даже не в этом! Допустим, эта субъективность у него – другого человека – есть. Однако же, если она субъективна, то мне она принципиально неведома (ведь я же не имею и не могу иметь с ней непосредственного контакта), она дана мне лишь в своихобъективных проявлениях, в неких своих следствиях. А если наши субъективности не соприкасаются, если нет этого контакта, то о чем мы вообще можем говорить? То есть, он – этот «другой человек», с этой своей, неведомой мне субъективностью, – не может быть для меня какой-либо функцией, и у меня нет возможности с ним взаимодействовать. И как же мне воспринимать его субъектом? Только предполагать, теоретически…

Другой как Другой.

Начиная с гегелевской феноменологии (диалектика «господина и раба»), через прочую феноменологию (Эдмунд Гуссерль, Мартин Хайдеггер и др.), герменевтику (Ганс-Георг Гадамер, Поль Рикер и др.), экзистенциализм (Мартин Бубер, Эмманюэль Левинас, Жан-Поль Сартр и др.) и т.д., до относительно поздних работ, например, Жака Лакана (не говоря уже о Мишеле Фуко или Умберто Эко), эта проблема «субъективности» другого человека – столь же надсадно, сколь и безрезультатно – решается через введение и прорабатывание концепта «Другого» с большой буквы (я пишу «решается», потому что решения так и нет, и даже не предвидится, есть лишь разной степени смелости «прожекты»). То есть, по сути, с момента конституирования «субъекта» как такового, что случилось чуть больше двух веков назад, западная философская мысль, пытаясь откреститься от постыдного солипсизма, занимается тем, что можно назвать «допущением здравого смысла» – мол, там где-то, в Другом, есть субъект. Мол, ну, очевидно же… А как иначе? Но бог бы с ним, пусть будет допущение! Проблема же не в этом, проблема в том, в каком отношении я с ним, с этим Другим, нахожусь? Как я могу находиться с ним в субъект-субъектных отношениях, если мою субъективность он допускает лишь теоретически, а я его субъективность рассматриваю только в теории?


А если наши субъективности не соприкасаются, если нет этого контакта, то о чем мы вообще можем говорить? То есть, он – этот «другой человек», с этой своей, неведомой мне субъективностью, – не может быть для меня какой-либо функцией, и у меня нет возможности с ним взаимодействовать. И как же мне воспринимать его субъектом? Только предполагать, теоретически…

В этой связи, воспетый в философии «Другой» – уловка. Философы прибегают к концепту «Другого» (с большой буквы) лишь с той целью, чтобы сказать нам, что речь в их размышлениях идет о субъекте. Это своего рода код, пароль, магическое слово, точнее буква – большая. Если бы явление имело место быть, ему бы придумали слово, а необходимость хитрить с величиной буквы – лучшее доказательство «пикантности» сложившейся ситуации. Мол, другие (с маленькой буквы) – это что-то вроде объектов, а вот если написать с большой – то точно какая-то там (в нем) субъективность есть! Желания, чувства, интенциональность и спонтанность действий – таковы сомнительные доказательства бытия Другого, как те уши, лапы и хвост кота Матроскина (впрочем, последние хотя бы можно пощупать, а первые – нет, они определяются исключительно дедуктивным способом). Жак Лакан видит доказательство реальности Другого в том, что он может сказать «нет» моему желанию[1]. Жан Поль Сартр обосновывает факт существования Другого тем, что он может вызвать у меня «чувство стыда»[2]. Александр Кожев, переосмысливающий гегелевскую «диалектику господина и раба», признает Другого существующим, потому что он может или «признать» меня, или не сделать этого[3]. Этот стыдящий, отрицающий и не признающий – Другой, субъект. Словно бы всего этого не может сделать машина, робот, зомби…
Так или иначе, но в философии по умолчанию предполагается, что Другой скрыт в себе (что-то вроде нашего, расхожего – «чужая душа потемки»), потому что он другой – то есть, не такой как я, а потому Другой не может быть мною понят и даже, честно говоря, просто помыслен. Некоторые, впрочем, наиболее экзальтированные мыслители, как, например, Мартин Бубер, допускают возможность некого проникновения в мир этого Другого: «Когда одиночка узнает Другого во всей его инаковости как самого себя, т.е. как человека, и прорвется к этому Другому извне, только тогда он прорвет в этой прямой и преобразующей встрече и свое одиночество»[4]. Но мы понимаем, что это, конечно, скорее интенция, некий призыв, устремленность, нежели фактическое проникновение в тот,иной мир «другого человека». Потому что, в целом, если гипотетически, то возможно ведь этот прорыв и совершить, но вот гарантий, что ты не «прорвался» таким образом, случайно, к роботу или к зомби, все равно нет никаких.
Почему все это так важно, в рамках рассмотрения феномена «субъекта»? А потому что человек, раз уж мы заговорили о его субъектности, – это «социальное животное» (© Аристотель), и если даже «один шимпанзе – не шимпанзе» (© Йеркс-Лоренц), то что уж говорить о нас грешных?.. Вспомним к тому же Михаила Михайловича с его «диалогом» и Льва Семеновича с «внутренней и внешней речью», наконец всех прочих мыслителей – с их «дискурсами», «социальным научением», «техниками себя» и т.д., и т.п.. Без искомых «субъект-субъектных отношений», мягко говоря, не обойтись... Нам необходимо быть уверенными не только в собственной субъективности – «Я мыслю, следовательно, существую» (© Рене Декарт), но и в субъективности других, а в противном случае наша собственная субъективность теряет всякий смысл. Конечно, поскольку мы оговариваем все варианты, существует некая гипотетическая возможность, что все мы, как Нео у братьев Вачовски, находимся в некой «Матрице». Но кто ее «г-н Архитектор» – Бог, человек или машина? Сами авторы культовой «Матрицы», как известно, на этот вопрос не отвечают, потому что нет никакого разумного объяснения возникновения интенциональной машины без интенциональности сознания «другого человека», который, на самом-то деле, и является ее «Архитектором».
Впрочем, понятие «интенциональности сознания» – это такое масло масленое. Еще со времен Франца Брентано и Эдмунда Гуссерля «интенциональность» и «сознание», по сути, выступают как синонимы. Да, все психические процессы на что-то направлены, имеют интенцию, но это не значит, что непсихическое не имеет никакой интенции и направленности – эволюция, например, с ее «эгоистическим геном» (© Ричард Докинз), или какой-нибудь позитрон. Короче говоря, куда не кинь – везде клин: «чужое сознание» остается гипотетической абстракцией. То есть, изучать мы его, конечно, можем, но, как бы это помягче сказать.., опосредовано. А если, все же, сказать прямо и определенно, то мы должны создавать этого Другогодля себя. Не в том смысле, конечно, чтобы придумывать его, а именно наоборот: брать ластик и стирать в соответствующей «клеточке» все, что мы о нем думали прежде – не жить со «слепым пятном», а видеть свои собственные «слепые пятна». 

Что, конечно, можно сделать только сознательно, целенаправленно, то есть – рационально. С другой стороны, меня всегда вводили в некоторое недоумение те философские вопросы, которые давно получили решение в науке, в частности, той, которой я занимаюсь по своей основной профессии.

«Чужим умом».

«А ты не думай!» – так звучит один из моих самых страшных детских кошмаров. Я не помню ни единственного конкретного повода – в связи с чем, как, когда, но я помню саму «ситуацию»: я, мама и эта фраза «А ты не думай!». Видимо, я что-то делаю по собственному разумению, но оказывается, что «не так». Возможно, высказываюсь, сообщаю собственное мнение, но «не к месту». Меня начинают ругать, а я оправдываюсь: «Мам, но я думал...». И правда, я что-то себе действительно думал, была, видимо, у меня мысль, диктовавшая мне соответствующее поведение. Но в ответ на это робкое оправдание я слышу – «А ты не думай! Хочешь что-то сделать – спроси!», или «Твое мнение никого не интересует! Молчи и слушай, что тебе говорят!». Понятно, что никого мои доводы и аргументы не интересовали, мне указывали на необходимость действовать не из себя, а «чужим умом», мне неизвестным – «отрок», что тут скажешь?.. Это травмировало. Но ведь было в этой репрессивности что-то тотальное, это не была отдельно взятая позиция моей мамы – человека, на самом деле, вполне, так сказать, демократичного – это была позиция системы, в которой я воспитывался, а мы все вместе – жили.

Много позже – 1987 или 1988 год – это переживание настигло меня вновь, с новой силой и совсем в других обстоятельствах. Сейчас часто приходится слышать, что, мол, на СССР клевещут, что и свобода была, и никто никого не притеснял. Но у меня другой опыт. На дворе Перестройка, начались, как известно, разговоры о необходимости политических реформ, о многопартийности, о том, что 6-ю статью Конституции пора отменять (это про «руководящую и направляющую силу»). А я как раз был тогда председателем Совета пионерской дружины школы №61 города Ленинграда, и разговоры эти казались мне правильными: застой же никуда не делся, никакой реальной работы в нашей дружине не велось – всем все до лампочки. Да и какая может быть «работа» у пионеров, кроме сбора макулатуры, создания стенгазеты и подготовки какой-нибудь линейки торжественной с горнами и барабанами, выносом знамени и вручением грамот?.. Для общественной работы нужны реальные проблемы, конфликт мнений, дискуссия, так сказать, конкуренция идей.

Но о чем «однопартийцы» могут дискутировать? Поэтому на одном из собраний Совета дружины я предложил товарищам ввести в нашей школьной пионерской организации «многопартийность» – что-то вроде игры такой, впрочем, вполне серьезной. Мол, кто хочет, пусть будет демократом, кто хочет – консерватором, или каким-нибудь лейбористом, наконец, но только с мнением и позицией – не как сейчас. По крайней мере, изучим мировой опыт, поймем, в чем эта политическая работа состоит... И как-то сразу все эту идею приняли, загорелись даже, а настучать «куда следует» не настучали – недосмотр случился, Перестройка... Поэтому чуть не на следующий день мы провели уже расширенное собрание – в актовом зале школы (где обычно те самые горны и барабаны демонстрировались). Приглашались, понятно, только желающие, без обязаловки – у нас же демократия. И обсудили, решали какие партии создавать, как по ним делиться, как в них организовываться. Вполне себе с энтузазизмом. Даже какие-то документы, помню, подготовили…

Понятно, что никого мои доводы и аргументы не интересовали, мне указывали на необходимость действовать не из себя, а «чужим умом», мне неизвестным – «отрок», что тут скажешь?.. Это травмировало. Но ведь было в этой репрессивности что-то тотальное, это не была отдельно взятая позиция моей мамы – человека, на самом деле, вполне, так сказать, демократичного – это была позиция системы, в которой я воспитывался, а мы все вместе – жили.

Потом были выходные, а в понедельник, прямо с утра, меня препроводили в кабинет к заучу по воспитательной работе (не помню точно ни ее имени, кажется Татьяна, ни точной должности) – специально-обученного человека, ответственного за наше детское морально-нравственное воспитание, а точнее – за пионерскую и комсомольскую организации школы (может, она и парторгом была школьным – не знаю, врать не буду). Татьяна Непомнюкак была женщиной, как говорят, шикарной – красивой, статной, с начесом, всегда с изыском одетая и с застывшим, совершенно невозможным, а потому еще более удивительным, обезоруживающим – задушевно-надменным – выражением лица. Впрочем, на сей раз, лица на ней не было. Не было так же извечной полуулыбки и привычной приветливости, не было в ее голосе и той специфической, располагающей интонации, которую мастерски воспроизводила обращенная к общественности часть советской номенклатуры. Начес был – точно, и все.

И вот этим голосом она сказала мне, как я сейчас помню, одну-единственную фразу: «Андрей, ты должен понять: для меня слово «Партия» – священно!». Впрочем, ее взгляд – потерянный, затравленный, злой, и вся ее поза в этот момент – какая-то сдавленная, сгорбленная, осевшая, как снежная баба по весне, сами по себе досказывали все несказанное и несказуемое. Собственно на этом мой эксперимент с многопартийностью, как вы понимаете, в нашей дружине и закончился. Потом мою маму вызвали к директору и прозрачно намекнули, что я вряд ли смогу продолжать обучение в этой школе в 9-м и 10-м классах (школа была «блатной» – с углубленным изучением английского языка, и по микрорайону мне была не положена, но меня устроила туда начальница РОНО, мужа которой, насколько я помню, мой папа лечил, от алкоголизма). Кроме того, меня вычеркнули из списка школьников, которые должны были «по обмену» лететь в Америку (практиковались такие «обмены» на заре Перестройки), а все плановые заседания Советы дружины были «временно» отменены.

Хотя страх, честно сказать, все эти действия «администрации» вызывали почти животный, я, конечно, продолжал считать случившееся отчаянным самодурством. А Перестройка-то в ходу – «ускорение, гласность, демократия»… И тут как раз районный Слет пионеров (Выборгского района города Ленинграда), куда я автоматически делегируюсь, будучи, кроме прочего, членом районного Совета пионеров. Ну, а там – веяние нового времени – «свободный микрофон». Вся страна смотрит Съезды народных депутатов по телевидению – так куда ж без него? Вот я и пошел, в прениях. Дело было в доме культуры Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова, моей будущей альма-матер, на сцене которого мне потом не раз доводилось выступать в составе академической команды КВН. Но на сей раз было как-то не смешно, совсем… Я вышел к микрофону и сказал, что, вот, понимаешь, Перестройка у нас в стране, а мы – пионеры – не идем в ногу со временем, сплошная показуха и формализм. И что у нас за Слет такой, если мы никаких дельных решений на нем не принимаем, ничего не реформируем и даже критики не слышно? В общем, было у меня выступление в духе того самого телевизионного Съезда – не о чем, но страстно (что поделаешь – социальные модели в действии, и никто эффекта «социального научения» Альберта Бандуры не отменял).

Прямо на выходе из зала, а шел я на ватных ногах, потряхиваемый мелкой дрожью, меня встречала наш районный куратор по пионерской линии (к стыду своему, я даже имени ее не помню), и вот тут-то уж я получил по первое число – мол, что это такое было, как я мог, и почему решил, что могу все это говорить с трибуны?!! И так далее, и тому подобное. Но что меня поразило, она сказала фразу, которую я тогда не понял: «Ты хоть понимаешь, что за все это со мной будет? Можно было хотя бы обо мне подумать?!». Она что-то еще говорила и говорила, но все это как-то отошло на второй план, а в голове вертелась одна эта фраза – «можно было хотя бы обо мне подумать»... Так я во второй раз в своей жизни осознанно встретился с феноменом «чужого сознания».

Вся страна смотрит Съезды народных депутатов по телевидению – так куда ж без него? Вот я и пошел, в прениях. Дело было в доме культуры Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова, моей будущей альма-матер, на сцене которого мне потом не раз доводилось выступать в составе академической команды КВН. Но на сей раз было как-то не смешно, совсем… Я вышел к микрофону и сказал, что, вот, понимаешь, Перестройка у нас в стране, а мы – пионеры – не идем в ногу со временем, сплошная показуха и формализм. 

«Чужое сознание».

Тут надо отступить чуть в сторону, и еще кое-что рассказать об этой замечательной женщине, которую я так ужасно подставил, и которая сыграла, на самом деле, огромную роль в моем личностном становлении. Дело было года за три до этого, когда я впервые, как председатель Совета Ленинского зала, попал в лагерь комсомольского и пионерского актива «Зеркальный» (в тот приезд я как раз и выучил ту самую песенку, которая, как мы думали, вызывала дождь). Мне тогда было десять лет, шел одиннадцатый – это важно, потому что это как раз возраст очередного «кризиса формирования личности».

Про два кризиса развития мы с вами уже говорили – «кризис 3 лет» (когда ребенок противопоставляет себя окружающему миру, как бы выделяется из него) и «кризис 7 лет» (когда ребенок начинает осознавать собственные чувства и переживания), но дальше следуют еще два – так называемые, «подростковые кризисы». Все почему-то думают, что подросток – это пубертат, гормональное буйство и, мол, все проблемы из-за этого, но данное мнение, мягко говоря, ошибочно. Кроме известных органов у подростка продолжается развиваться и главный его орган – мозг. Именно в этом периоде ребенку (подростку) предстоит осознать две важные вещи – что он связан с окружающими его людьми, и, что еще сложнее, что они сами связаны с ним[5]. Кажется, что это так просто… Но только кажется. В действительности же, для подобного осознания еще надо дозреть. Мозгом.

Но я отвлекся… Вернемся в пионерлагерь. Ребенком я всегда был непростым (не «неблагополучным», а именно непростым), как едко говаривала моя бабушка – «Андрейка за словом в карман не полезет». И хотя смысл этого «речевого оборота» не был мне до конца понятен, факт оставался фактом – отстаивать свою «правоту» было для меня делом принципа. А здесь конфликты неизбежны и я вписывался в них регулярно, со всей неукротимостью своего детского нрава. Мама ругала меня за эти выходки каждый дачный сезон, каждый божий день: «Ну почему ты постоянно со всеми соришься?! Что ты за ребенок такой?!» (про школьные истории она, понятно, не знала, но на даче все же было у нее на глазах…). Здесь же, в лагере «актива», эту, обычно мамину, функцию должны были исполнить «партийные бонзы». И они ее исполнили, точнее – она, та женщина, чье имя (именно поэтому мне и стыдно), я не помню.

Случился какой-то очередной конфликт у нас в отряде, и не без моего, видимо, участия. Подробностей я, конечно, не помню. Помню только, что эта женщина отвела меня в комнату пионервожатых и сказала буквально следующее (это-то, как раз, я помню абсолютно отчетливо): «Вот ты думаешь, что ты прав. Что ж, может быть, оно и так. Но посмотри на дело глазами других ребят… Как они воспринимают эту ситуацию?». И дальше мы с ней совместно «посмотрели на ситуацию» глазами других участников конфликта, ставшего поводом для этого разговора. Помню, тогда у меня случился самый настоящий ментальный шок. Это взрослым людям кажется, что они всегда, то есть с рождения, понимали, что другие люди – это другие люди… Но на самом деле, это, конечно, не так. Мы и себя-то начинаем осознавать толком только к семи годам (смотри выше, что называется), а уж «субъективность» других людей – это и вовсе высшая математика. И это как раз в моем случае был тот самый возраст, та самая ситуация и те самые слова – я понял, что вокруг меня другие люди. В яблочко. Я вышел из «вожатской» другим человеком – с другими глазами, я видел мир иначе, а главное – я видел в нем других людей. Так я первый раз в своей жизни повстречался с «чужим сознанием».

Ну почему ты постоянно со всеми соришься?! Что ты за ребенок такой?!» (про школьные истории она, понятно, не знала, но на даче все же было у нее на глазах…). Здесь же, в лагере «актива», эту, обычно мамину, функцию должны были исполнить «партийные бонзы». И они ее исполнили, точнее – она, та женщина, чье имя (именно поэтому мне и стыдно), я не помню.

Помню, как спустя неделю, мы сидели кружочком у щитового домика, в котором жил наш отряд, и записывали на бумажках свои оценки друг другу. Как во всякой идеологической структуре, по итогам «работы» в лагере пионерам давали грамоты и медали (самые настоящие – железные, с цветной глазурью, разных степеней и наименований), а выбор осуществлялся с учетом мнения самих детей – то есть, мы должны написать, кто и за что, на наш взгляд, заслуживает той или иной награды. Я смотрел на этих ребят, заполняющих отчеты, и думал: все они что-то обо мне думают и сейчас они напишут об этом – обо мне! – в своих бумагах. Что может написать про меня Вася? Петя? Даша? У них у всех есть свое представление обо мне? Они все ко мне как-то относятся… И с каждым из них я о чем-то говорил, что-то с ними делал, и они теперь принимают, на основании этого, свое решение. Это было незабываемо – этот инсайт. В результате я получил медаль «За труд» (что-то вроде ордена «Трудового Красного знамени», если сравнивать со взрослой табелью о рангах), хотя, конечно, мечтал я о «высшей награде» (по взрослому ранжиру – «Ордене Ленина»), но теперь мне было понятно, почему так. Потому что они – другие люди. Спустя еще пару лет, в этом же лагере, мне все-таки вручат и главную награду. Помню, что у меня тогда даже слезы на глазах навернулись – другие люди признали меня достойным этого.

Впрочем, это лирика… Вернусь к фактам: второй раз моя встреча с «чужим сознанием» (правда, в другом, новом качестве) случилась у меня, как я уже сказал, после сцены со «свободным микрофоном», когда та замечательная женщина, имени которой я, к стыду своему, не помню, сказала мне эту, ставшую для меня поворотной, фразу – «Можно было хотя бы обо мне подумать!». А ведь это, и действительно, куда более сложная опция: к этому времени (после проработки в пионервожатской) я уже понимал, что другие люди что-то думают обо мне и это важно для меня, а поэтому их мнение нельзя игнорировать, его нужно учитывать, но, оказывается, и то, что я сам думаю о других людях, и думаю ли я о них вообще, тоже имеет значение!

Можно ли считать это прозрение значительным? Безусловно, можно и нужно. Хотя, конечно, сейчас нам трудно себе представить, что когда-то могло быть иначе (нам кажется, что «мы это и так, всегда понимали»), но это еще одна «обманка памяти», психологическая иллюзия. Особенность нашей памяти такова, что мы можем вспомнить свое прошлое только своим новым, изменившимся мозгом: прежнего мозга у нас уже нет, поэтому как он видел мир тогда – кто его знает? Однако, науку этими фокусами памяти не обманешь и она в этом смысле категорична – процесс конституирования личности человека проходит через указанные «возрастные кризисы», а потому было время, когда мы не знали себя, было время, когда мы ничего не понимали и о «чужом сознании», и, тем более, не учитывали его в своем поведении.

И тут я должен сказать несколько слов о самом этом феномене – «чужом сознании». Вообще говоря, о том, что «чужие сознания» существуют и, в целом, это никакие не машины, а социальная реальность никакая не «Матрица» (что бы по этому поводу не думали отдельные мыслители-философы), науке, конечно, хорошо известно. Особенно важны в этом отношении исследования, посвященные «зеркальным нейронам»: нейрофизиологами с более чем высокой степенью достоверности доказано, что в нашем мозгу есть специальный нейроны, которые позволяют нам чувствовать то, что чувствует другой человек, отзеркаливать его, так сказать[6].

А ведь это, и действительно, куда более сложная опция: к этому времени (после проработки в пионервожатской) я уже понимал, что другие люди что-то думают обо мне и это важно для меня, а поэтому их мнение нельзя игнорировать, его нужно учитывать, но, оказывается, и то, что я сам думаю о других людях, и думаю ли я о них вообще, тоже имеет значение!

Конечно, это не исключает возможности того, что я начну отзеркаливать «машину», если ее правильно сконструировать. Но сам факт того, что эволюция эти «зеркальные нейроны» придумала, свидетельствует о том, что я живу в мире живых «других людей» и они, в сущности, такие же как я. Впрочем, эти уточнения сейчас не слишком важны. Важно другое: нам – обывателям – кажется, что услышать, почувствовать, понять (не знаю, какой термин лучше использовать) «чужое сознание» не так уж и сложно. Но это не более чем иллюзия. Не более чем… В действительности, это сложнейшая психическая операция, которой мы толком научаемся, как уже было сказано, лишь в подростковом (то есть, весьма сознательном) возрасте. И чтобы проиллюстрировать сказанное, мне необходимо сказать несколько слов об аутизме.

Вы, конечно, о таком психическом расстройстве слышали и, вероятно, в некоторых общих чертах представляете себе таких больных. Суть указанного заболевания проста: человек, страдающий аутизмом, вполне неплохо ориентируется в мире вещей, но в социальном мире он полный профан. И не потому, что он недостаточно хорошо понимает людей, а потому, что он не понимает, что они люди – то есть, Другие, субъекты.

Впрочем, чем «объяснять на пальцах», лучше показать на примере, каковым является диагностический тест, разработанный Саймоном Бароном-Коэном[7]. Опыт, честно говоря, прост как две копейки. Представьте себе двенадцатилетнюю Машу, страдающую аутизмом, и ее знакомую Свету, которые, вместе с экспериментатором, находятся в некоем помещении. Света кладет свою куклу в коробку, стоящую на столе, и выходит. Экспериментатор предлагает Маше достать куклу из коробки и положить ее в шкаф рядом с окном. Маша выполняет задание, а потом экспериментатор ее спрашивает: «Машенька, а когда Света вернется, где она будет искать свою куклу?». Сейчас стоп. Что, вы думаете, ответит Маша? Если бы Маша была здорова, то она бы, безусловно, сказала: «В коробке на столе» (нормальные дети способны такой ответ уже в четыре года[8]). Но Маша больна, она страдает аутизмом, она не понимает, что Света живет в своей собственной – Светиной, а нее в ее – Машиной – субъективной реальности. И поэтому она говорит: «В шкафу у окна».


Опыт, честно говоря, прост как две копейки. Представьте себе двенадцатилетнюю Машу, страдающую аутизмом, и ее знакомую Свету, которые, вместе с экспериментатором, находятся в некоем помещении. Света кладет свою куклу в коробку, стоящую на столе, и выходит. Экспериментатор предлагает Маше достать куклу из коробки и положить ее в шкаф рядом с окном.

Мне не раз приходилось слышать, читать (некоторые книжки прямо так и называются – например, приобретенная мною вчера «Лживая обезьяна» Брайана Кинга), и даже думать, что ложь – это отличительная черта нашего с вами биологического вида – Homo Sapiens. Ведь это так логично: только человек, понимающий, что у его сородича что-то там, в голове своё, способен придумать обман – воспользоваться незнанием, наивностью или, например, ослепляющей жадностью своего визави, другими его слабостями. И кажется аутизм – лучшее тому доказательство: в силу своей душевной организации, не видящей «чужих сознаний», аутисты чрезвычайно доверчивы, и если в карточного «дурака» (который, и не случайно, так люб детям юного возраста) они, теоретически, могут сыграть, то в «покере», в этой игре взрослых, им точно делать нечего. Однако же, чем больше я обо всем этом думаю, тем отчетливее понимаю: обман – дело не хитрое, тут и без «социального интеллекта» можно управиться (пытаются же люди обмануть бездушные машины), с другой стороны, если нас обманут, мы, конечно, можем потерять доверие к людям, но все это вовсе не значит, что мы автоматически, на основании этого своего опыта, поймем, что они Другие. А вот правда – это нечто совсем другое… Столкновение с «чужой правдой» (осознанной таким образом) – вот это настоящий, преобразующий нас шок, открывающий мир «чужих сознаний». «Ты хоть понимаешь, что за все это со мной будет? Можно было хотя бы обо мне подумать?!» – у нее была своя правда! И я со своей правдойпро «застой» и «показуху» вошел в конфликт с ее правдой (у нее ведь работа была такая, ответственная – «подковывать» соответствующим образом, а не демократию с критикой разводить). Это заставило меня, теперь уже окончательно и бесповоротно, осознать что она, равно как и другие люди, есть, что она не просто хорошая, добрая, умная, а живая.

И эта переоценка «чужих сознаний» меняет статус моего собственного. Как пишет профессор Игорь Дмитриевич Невважай, «сознание есть лишь там и тогда, где и когда оно допускает существование другого», «лишь относясь к другому человеку, как обладающему другим сознанием, мы осознаем себя в качестве сознательных существ – существ, обладающих сознанием»[9]. И потому начинает формироваться наша собственная субъектность вовсе не в пору описанных мною уже «кризисов» детского и подросткового возраста (в них закладывается лишь основа нашей будущей субъектности – «намек на тенденцию», как говорят в таких случаях мои собратья-невропатологи). В многочисленных исследованиях (в частности, проведенных под руководством академика РАО Алексея Александровича Бодалева) показано, что данное семя, упавшее, согласно Писанию, в землю и умершее, прорастает (по крайней мере, на российской почве) и дает плоды лишь к двадцати годам, а то и у господ постарше. Так, например, студенты Санкт-Петербургского университета только к третьему курсу, отвечая на вопросы теста «Я глазами других», начинают упоминать свои рефлексивные качества («высокомерие», «скромность», «тщеславие» и др.), демонстрировать признаки личностной и коммуникативной рефлексии («меня любят», «меня не замечают», «я чувствую поддержку» и др.), а так же производят рефлексивные рассуждения, обобщения и выводы о своем «я» («я еще не соответствую идеалу», «это выработало у меня психологическую защиту», «у меня сформировались собственные взгляды» и др.)[10]. Только после двадцати лет молодые люди (и не самые бестолковые, судя по образовательному учреждению!) начинают думать о себе,оглядываясь на себя глазами «чужих сознаний»!

Странно ли, в связи с этим, что мы не слишком жалуем рефлексию в нашей, отечественной ментальности? И странно ли, коли так, что и с субъектностью у нас возникают проблемы? Если ты не чувствуешь «чужого сознания», не можешьоглянуться на самого себя его глазами, то и увидеть этого себя, ты не в состоянии: ты видишь вокруг себя только собственные проекции, отражаясь от всех без исключения «поверхностей», но не замечаешь нечто действительное и безусловное, настоящее – отбрасываемую тобою тень.

И из всего этого следует, что мою субъектность (и тут очень важно – именно субъектность, а не субъективность) формирует это самое «чужое сознание», этот внешний «источник света». Причем, не в той фазе, когда я, вдруг, понимаю, что другие люди имеют какой-то свой взгляд на меня (как это понял я, когда решалась судьба моей медали «За труд»), а в той, когда я, может быть так же – вдруг, осознаю, что и я о них думаю, и что это важно для них (как я понял это после сцены с «открытым микрофоном»). Честно говоря, я не знаю, как там дела обстоят у шимпанзе, но то, что я «не один», я, как оказывается, действительно осознаю только тогда, когда обретаю способность «жить жизнью других» (есть такой прекрасный словесный оборот в русском языке), а вовсе, отнюдь, не своей собственной. Пока я «живу своей собственной жизнью», я формирую свою субъективность, а когда я начинаю «жить жизнью другого человека», во мне начинает 

[1] Лакан Ж. Инстанция буквы, или судьба разума после Фрейда. – Пер. с фр. / Перевод А.К. Черноглазова, М.А. Титовой. – М.: «Русской феноменологическое общество», издательство «Логос», 1997. – 184 с.

[2] Сартр Ж.П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. – Пер. с фр., предисловие и примеч. В.И. Колядко. – М.: Республика, 2000. – 639 с.


[3] Кожев А. Идея смерти в философии Гегеля. – Пер. с фр. и послесл. И. Фомина. Редакция В. Большакова. – М.: издательство «Логос», издательство «Прогресс-Традиция», 1998. – 208 с.

[4] Бубер М. Два образа веры. – Пер. с нем. / Под ред. П.С. Гуревича, С.Я. Левит, С.В. Лёзова. – М.: Республика, 1995. С. 229

[5] Божович Л.И. Личность и ее формирование в детском возрасте. – СПб.: Питер, 2009. – 400 с.

[6] Якобони М. Отражаясь в людях: Почему мы понимаем друг друга / Пер. с англ. Л. Мотылев. – М.: ООО «Юнайтед Пресс», 2011. – 366 с.

[7] Baron-Cohen, S, Tager-Flusberg, H, and Cohen, D.J. (eds.) Understanding other minds: perspectives from autism. Oxford University Press. – 1993.

[8] Wellman H.M., Bartch K. Young children`s reasoning about beliefs // Cognition. 1988. V.30. P. 239-277

[9] Навважий И.Д. Сознание и признание сознания «другого» (Методологический аспект анализа сознания). – В сб. Философия сознания: классика и современность: Вторые Грязновские чтения. – М.: Издатель Савин С.А., 2007. С. 252

[10] Познание человека человеком (возрастной, гендерный, этнический и профессиональный аспекты) / Под ред. А.А. Бодалева, Н.В. Васиной. – СПб.: Речь, 2005. С. 166 – 171

http://boltsandnuts.ru/community/analytics/2012/04/08/analytics_155.html


Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки