V параграф: и ныне, и присно, и ...

Статья из цикла "Предложения по способам думать. От теории поступка к поступку как действию". Проект "Болты и Гайки", 2012 год

Параграф пятый: и ныне, и присно, и во веки веков.

Вчера моя семилетняя дочка Сонечка на прогулке после школы ударилась внутренней стороной бедра, возникла небольшая ссадина с легкой экссудацией. Но на улице из-за одежды ранку она не заметила, и пришла ко мне, когда мы уже были дома. Я посмотрел ранку, продезинфицировал ее, наложил пластырь.

- А я думала, ты испугаешься… – сказала она мне, когда все медицинские процедуры были выполнены.

Это было очень трогательно. Я и растрогался, скажу честно. Хотя, конечно, в отличии от большинства родителей, я хорошо понимаю, что все «нужные» слова в этом предложении – «я», «думала», «ты», «испугаешься», на самом деле, значат в ее устах совсем не то, что я, с моим мировосприятием взрослого человека, хотел бы услышать. На самом деле, Сонечка рассказала мне о своем «объективном» опыте, который ею еще даже до конца не может быть осмыслен. Просто она знает (из опыта), что папа постоянно читает ей нотации про технику безопасности, лежал с ней в больницах, водит ее по врачам и с этими же врачами дотошно обсуждает мельчайшие нюансы ее здоровья. Она знает, что я буду так реагировать (как реагирует любой «объект» в ответ на определенное воздействие). Но она не понимает, что я переживаю.

Поэтому мне, например, абсолютно бессмысленно объяснять Соне (надеясь на сочувствие и понимание), что я вынужден каждый рабочий день вставать на два часа раньше, чтобы отвести ее в школу, и что потом, соответственно, я заявляюсь на работу на два часа раньше большинства моих сотрудников (телевизионщики, вообще говоря, любят ночной образ жизни). С учетом того, что я, вообще-то, тоже люблю работать по ночам, эти ранние подъемы для меня – штука непростая, даже родительский подвиг в каком-то смысле. Но думаю, что если Сонечка, и поймет когда-нибудь «чего мне все это стоит», я уже буду дяденькой хорошо за пятьдесят: во-первых, она сама должна будет пережить какой-то подобный опыт, а во-вторых, и это главное – ей ведь еще только предстоит научиться понимать, что я живой. То есть, Другойсубъект

Просто она знает (из опыта), что папа постоянно читает ей нотации про технику безопасности, лежал с ней в больницах, водит ее по врачам и с этими же врачами дотошно обсуждает мельчайшие нюансы ее здоровья. Она знает, что я буду так реагировать (как реагирует любой «объект» в ответ на определенное воздействие). Но она не понимает, что я переживаю.

Жить жизнью Других.

«Жить жизнью других» – я назвал этот речевой оборот «прекрасным», и это так – он действительно «прекрасен», в смысле – удачен. Но, конечно, есть в этой моей ремарке и не слишком скрытая ирония. Дело в том, что в российской культуре есть, как минимум, три варианта такой жизни жизнью другого человека.

Первый вариант можно условно назвать «директивным»: мы считаем другого человека, по большому – Гамбургскому – счету, идиотом, и все потому решаем за него. Как говорят на русских свадьбах – «Муж – голова! А жена – шея…». Системы отношений, где эта стратегия с успехом реализуется – «родитель-ребенок», «начальник-подчиненный», «власть-народ» и т.д.. Комментарии, как говорится, излишни.

Второй вариант, как живут у нас жизнью других, – «оценочный». Если наша собственная жизнь пуста как дырявый карман, если в ней ничего не происходит, если мы сами ничем толком не заняты (а мозг простаивать не может), то какие есть варианты? Мы можем, в качестве развлечения, подчас весьма сложносочиненным образом, заниматься оценкой других, и, таким образом, жить их жизнью. Подобная стратегия реализуется в банальных «женских сплетнях» (крайняя степень и ярчайший, шаржированный пример – «бабушки на скамейке у подъезда»), в отношениях между потребителем масс-медиа и «селебритис», которые не вылезают из телевизора и уже стали нашими всеобщими «соседями» («Давай, телевидение!»), а также, например, в отношениях между интеллигенцией и властью. Вторые живут, первые (например, на «Эхо Москвы») – судачат об этих «живущих».

Третий наш «национальный» вариант «жизни жизнью другого человека» называется «жертвенностью». Как правило, его можно наблюдать в случаях, когда мы боимся заниматься собственной жизнью, а потому переключаемся на чужую – «посвящаем» себя другому человеку, «жертвуем собой». Впрочем, патогенез у «жертвы» бывает разный. Если же говорить о конкретных примерах, то «жертвовать» собой может жена запойного алкоголика (ненавидит его, боится, но продолжает жить с ним, несмотря ни на что), можно «жертвовать» себя подобным образом и каким-то абстрактным, но «одушевленным» вещам – «науке», «идее» и т.д. (если другой человек может восприниматься как «объект», то почему нельзя пожертвовать себя и таким «объектам»?). Наконец, такой «благородной жертвой» (в собственном своем представлении, разумеется) становится и чиновник, который «вынужден отвлекаться» от своих «важных дел», дабы как-то поспособствовать «надоедливым гражданам».

Подобная стратегия реализуется в банальных «женских сплетнях» (крайняя степень и ярчайший, шаржированный пример – «бабушки на скамейке у подъезда»), в отношениях между потребителем масс-медиа и «селебритис», которые не вылезают из телевизора и уже стали нашими всеобщими «соседями» («Давай, телевидение!»), а также, например, в отношениях между интеллигенцией и властью. Вторые живут, первые (например, на «Эхо Москвы») – судачат об этих «живущих».

Итак, три варианта, как мы можем жить (и живем) жизнью другого: «директивный», «оценочный» и «жертвенный». Исполняем эти номера, как никто! В этом, так сказать, проявляется «широта нашей русской души» (собственно, поэтому я и иронизирую). Однако, это не значит, что сам по себе тезис – «жить жизнью другого» – ошибочен. Конечно, ни одна из перечисленных стратегий не то что не способствует формированию здоровой субъектности, а напротив, является самой настоящей аддикцией («навязчивой потребностью в осуществлении определенной деятельности»). При этом, всякая «аддикция» (зависимость) – спросите у любого психиатра – обязательно скрывает под собой некую внутреннюю, побуждающую ее причину (проблему): от по-настоящему хорошей жизни, как известно, не пьют без просыха и наркотой не колются, да и игорные заведения не посещают (а если и посещают, то без аддикции, баловства ради). И если «жить жизнью других» (в представленных трех вариантах) – это наша аддикция, то побуждающая причина (проблема) этой аддикции – как раз в отсутствии у нас (недостаточности, слабости) искомой субъектности. Но есть – по крайней мере, теоретически – еще и четвертый способ жить жизнью других, который мы (по национальной привычке своей, видимо) не практикуем.

Впрочем, а вы попробуйте представить себе, как можно «жить жизнью других», но не директивно (приказывая им, что делать), не оценочно (не осуждая и не восхищаясь ими слепо, сверх меры) и не жертвенно («всего себя отдаю без остатка»). Получается? Вырисовывается какая-то метода?.. Боюсь, не слишком… Но не буду вас мучить. Ответ, на самом деле, лежит на поверхности, и даже поверх всякой поверхности. Если я принимаю другого человека таким, каков он есть – без оговорок, целиком, с потрохами, так сказать (то есть, не пытаюсь ему ничего навязать, изменить его, не оцениваю его по своей шкале «хорошо-плохо», не действую за него, не «терплю» за него или из-за него), я, как это не странно, как раз-таки и обнаруживаю, что он есть. Казалось бы, должно быть наоборот – если так, то кто он мне и где он вообще? Но нет, я обнаруживаю его присутствие (он есть), потому что он, именно в таком своем качестве, для меня – живой человек,субъект. Он вот такой – так живет, так думает, то хочет, а другое – нет, это ценит, а этого не ценит. В общем,  Другой.

Но спрашивается, а причем тут тогда стратегия – «жизнь жизнью другого»?.. А в этом-то все и дело! Во-первых, отказавшись от собственной директивности, своих оценок и «благородных» жертв, мы обнаруживаем – его, этого Другого,жизнь (в противном же случае, она нами перманентно уничтожается – классическое «отрицание», так сказать). А во-вторых, и это самое важное – только так я могу почувствовать себя живущим в отношении с ним – этим другим человеком. Как прекрасно сказал об этом Валерий Подорога (хотя, может быть, и слишком образно): «Другой – это не ад, и не рай; это способ нашего присутствия в мире, горизонт вещей, желаний, наших тел»[1]. «Способ нашего присутствия в мире» – кажется, звучит слишком экзистенциально, чтобы быть правдой, но это действительно так. Мы обнаруживаем в себе свою субъектность только в тот момент, когда понимаем, что вокруг нас «чужие сознания», то есть, живые люди, мнения и действия которых влияют на нас, и на которых влияем мы сами – своими мнениями и действиями.

И снова я возвращаюсь к той ситуации со «свободным микрофоном». Сама того не подозревая, эта замечательная женщина, которой я столь многим обязан, заставила меня увидеть самого себя в тот самый миг, когда сказала о самой себе– «Ты хоть понимаешь, что со мной за все это будет? Можно было хотя бы обо мне подумать?!». Я понял, что я есть: я увидел отбрасываемую мною тень… Эта женщина, конечно, пыталась призвать меня к ответственности перед ней (самой) – «со мнойбудет», «обо мне подумать», но получилось другое – она сделала так, что я был призван ответственностью перед самим собой. И не искусственным каким-то образом – через игру во мне неких «господствующих дискурсов», интроецированных мною в процессе некой «заботы о себе» (© Мишель Фуко), а образом совершенно естественным – она поместила меня, этим своим призывом, в область социального, придала мне статуссубъекта, заставила ощутить мою собственную субъектность. Она призвала меня жить ее жизнью – видеть наш общий с ней мир ее глазами, переживать события этой нашей общей с ней жизни ее чувствами, и я, сделав это, обрел себя. И это тот единственный правильный способ прочтения этой фразы –жить жизнью других, с тем, чтобы обрести себя самого и через это быть.

Но все-таки, а что выиграли этим «открытием»? Что в остатке? Быть, есть… А конкретнее? Один «намек на тенденцию» – честное слово! Хочется какой-то определенности, ясности, основания какого-то, в конце концов!

Доминанта на Другого.

Кроме трех, уже перечисленных мною ошибочных вариантов стратегии «жить жизнью другого человека», есть и еще одна – четвертая, тоже ошибочная, хоть и не слишком распространенная, о которой я умолчал, и которую, следует-таки сейчас разобрать. В этом тексте я уже касался идеи «Лица» Алексея Алексеевича Ухтомского – человека выдающегося и ученого совершенно потрясающего, – и высказался я о ней, как вы, наверное, помните, весьма скептически. Теперь, после описания правильного, как мне представляется, варианта реализации стратегии «жизни жизнью другого», настало время, когда я могу объясниться и на этот счет. Дело в том, что Алексей Алексеевич, будучи не только великим физиологом, но и настоящим методологом науки, распространил принцип действия открытого им «принципа доминанты» на сферу, которая, конечно, лишь условно можно быть объяснена нейрофизиологически – на межличностные отношения. Однако же, если понимать «принцип доминанты» не с точки зрения физиологии, а сугубо методологически, это, конечно, возможно. Впрочем, тут надо подумать о том, чем такой подход, в конечном итоге, может обернуться…

Позволю себе в двух словах напомнить суть этого главного открытия Алексея Алексеевича Ухтомского – «принципа доминанты». Как известно, наш мозг не имеет единого «центра принятия решения», однако, психика человека характеризуется очевидной целенаправленностью – как такое возможно? Собственно, «принцип доминанты» и отвечает на этот вопрос. В мозге одновременно функционирует огромная масса конкурирующих возбуждений (центров), побуждаемых, как внешними факторами (разного рода раздражителями), так и внутренними (разного рода потребностями) – они его, наш мозг, «раздражают», а он, соответственно, возбуждается (возникают «центры возбуждения»). И если бы наш мозг не был способен (в каждый конкретный момент времени) подавлять одни центры возбуждения и усиливать другие, то у нас не было бы шанса сосредоточиться на выполнении любой отдельно взятой задачи. Мы бы двигались во всех направлениях сразу, а следовательно – теряли бы всякие шансы довести хоть какое-то начатое дело до конца. Причем, это касается чего угодно, любой нашей деятельности – хоть решения математического уравнения, хоть акта дефекации.

В этом, собственно, и состоит методологическое значение «принципа доминанты»: конкурентные возбуждения постоянно сталкиваются друг с другом, как бы выясняя между собой, какое из них сильнее. И когда одно побеждает другое, то сила, которую несло в себе проигравшее в этой схватке возбуждение, передается победителю, что позволяет победившему возбуждению с максимальной скоростью достичь результата, и затем сойти на нет, освободив, тем самым, место следующему победителю очередной схватки конкурирующих возбуждений. Впрочем, было бы ошибкой думать, что принцип доминанты определяет только сиюминутную нашу деятельность; нет, напротив, доминанты – это «функциональные центры», а потому они могут быть весьма и весьма стабильными, определяя наши поведенческие стратегии как среднесрочного, так и предельно длительного характера.

Теперь обратимся к следствиям: поскольку доминанта определяет наше поведение в целом, она определяет и наше восприятие, то есть мы видим мир через призму своих доминант. Отто Вейнингер и Зигмунд Фрейд провозгласили термин «психологическая проекция», но это было, так сказать, лишь некое наблюдение, тогда как Алексей Алексеевич в это же самое время показал данный эффект в экспериментах. Более того, он доказал, что такая «проекция» – это вовсе не какая-то частная, патологическая вещь, а сама функция нашей психики, что иначе психика просто не может – мы видим не то, что перед нами, а то, из того, что перед нами, что соответствует господствующим в нас доминантам. «Человек, – пишет Алексей Алексеевич, – подходит к миру и к людям всегда через посредство своих доминант, своей деятельности. Старинная мысль, что мы пассивно отпечатлеваем на себе реальность, какова она есть, совершенно не соответствует действительности. Наши доминанты, наше поведение стоят между нами и миром, между нашими мыслями и действительностью»[2]. Собственно эта логика и привела его, как я понимаю, к созданию концепта «Двойника»…


И если бы наш мозг не был способен (в каждый конкретный момент времени) подавлять одни центры возбуждения и усиливать другие, то у нас не было бы шанса сосредоточиться на выполнении любой отдельно взятой задачи. Мы бы двигались во всех направлениях сразу, а следовательно – теряли бы всякие шансы довести хоть какое-то начатое дело до конца. Причем, это касается чего угодно, любой нашей деятельности – хоть решения математического уравнения, хоть акта дефекации.

Показав, как принцип доминанты работает в мозгу лягушки, птицы, собаки, лошади и прочей живности, Алексей Алексеевич Ухтомский подошел к человеку. Причем, не просто к человеку (как представителю определенного биологического вида), а к человеку, как к «общественному животному». В своих работах, а еще более – письмах (началась советская власть, и эпистолярный жанр оказался единственным доступным для ученого жанром публичного сообщения), он постоянно возвращается к герою повести «Двойник» Федора Михайловича Достоевского, к г-ну Голядкину: «По-моему, основная мысль автора, основное утверждение, которое автор хочет доказать и обосновать, в том, что принципиальная одинокость, рационалистическая эгоцентрика влечет за собою, как свое прямое последствие, постоянное преследование своим собственным образом: куда бы человек ни смотрел, с кем бы ни встречался, везде он обречен видеть только самого себя, ибо приучился все рассматривать через себя»[3]. «Господин Голядкин – это самоутверждение в своем обособлении от мира. […] Других людей для него нет, во всяком случае, их существование не доказано»[4]. Вот эта принципиальная «недоказанность» существования другихлюдей, «чужих сознаний» и составляет суть нашей психической реальности.

И разумеется, г-н Голядкин для Алексея Алексеевича – это только образ, за которым скрываемся все мы – «мы можем воспринимать лишь то и тех, к чему и кому подготовлены наши доминанты, т.е. наше поведение»[5]. «Вот трагедия человека, – пишет Ухтомский в другом месте: – куда и к кому ни приведет его судьба, всюду приносит он собой себя, на все смотрит через себя и не в силах увидеть того, что выше его!»[6]. С другой стороны, поскольку понятно, что этот «другой» есть, Алексей Алексеевич противопоставляет концепту «Двойника» концепт «заслуженного Собеседника»: «Человек ведь ищет более всего “ты”, своего alter ego, а ему вместо того подвертывается все свое же “я”, “я”, “я” – все не удается выскочить из заколдованного круга со своим Двойником к подлинному “ты”, т.е. к Собеседнику. Если это не делается само собою, то здоровый вывод может быть только один: все силы и все напряжение, вся “целевая установка” должна быть направлена на то, чтобы порвать свои границы и добиться выхода в открытое море – к “ты”»[7].

Вообще говоря, в этом, собственно, и состоит сквозная идея учения Алексея Алексеевича – идея овладевания своим психическим аппаратом с тем, чтобы заставить его (наш психический аппарат) делать то, что он, по природе своей или по причине своего устройства, сам делать не может, не будет или не намерен. То есть, если он – этот наш психический аппарат – не видит Другого («чужое сознание»), то мы должны через-сознательно научить его соответствующему видению. Хоть и другими словами, далее Алексей Алексеевич растолковывает нам, что таков, по сути, единственный способ формирования нами нашей собственной субъектности: «Освободиться от своего Двойника – вот необыкновенно трудная, но и необходимейшая задача человека! В этом переломе внутри себя человек впервые открывает “лица” помимо себя. […] С этого момента и сам человек, встав на путь возделывания этой доминанты, впервые приобретает то, что можно в нем назвать лицом»[8]. И тут я, кажется, готов подписаться под каждым словом.

По-моему, основная мысль автора, основное утверждение, которое автор хочет доказать и обосновать, в том, что принципиальная одинокость, рационалистическая эгоцентрика влечет за собою, как свое прямое последствие, постоянное преследование своим собственным образом: куда бы человек ни смотрел, с кем бы ни встречался, везде он обречен видеть только самого себя, ибо приучился все рассматривать через себя»

Но почему Алексей Алексеевич Ухтомский через раз называет своего Собеседника «заслуженным»? Это хороший вопрос (сам себя не похвалишь…), потому как именно здесь и начинается путаница. Да, наш психический аппарат, ведомый принципом доминанты, видит вокруг себя не «субъектов», а «объекты» (функции), которые могут удовлетворить те или иные его потребности. Но если исходить из здравого смысла, то все они – эти люди-объекты, конечно, внутри себя и для себя «субъекты», поэтому, хоть субъективность другого человека и не очевидна для нашего психического аппарата, мы, понимая вопрос логически (вспомним про «зеркальные нейроны» – чем не доказательство справедливости такой логики?), можемсознательно поставить перед собой задачу видеть в другом человеке этого самого «субъекта», заставить себя так думать (так, если угодно, чувствовать) – они живые. Сам Алексей Алексеевич называл эту процедуру «доминантой на Лицо другого».

Но каким он окажется – этот Другой? Понятно, что если принцип доминанты действует (а куда ему деться?), то только таким, каким я его заслуживаю. «Солипсисту, – пишет Ухтомский, – заслуженный собеседник – это он сам, от которого некуда скрыться. Простому и открытому человеку заслуженный собеседник – всякий встречаемый человек и всякое встречаемое бытие, которое открывается по содержанию именно таким, каким их человек себе заслужил: доброму – добрые, злому – злые, любящему – любящие, благорасположенному – благорасположенные. Именно здесь человек оказывается – сам по себе – мощной воспитывающей силой и для других, и для самого себя»[9]. То есть, грубо говоря и мягко выражаясь – нечего на зеркало пенять, если рожа кривая. И соответственно, если рожа некого «собеседника» вас не устраивает, то все дело в вас, дорогие мои, надо самим меняться – «мощной воспитывающей силой».

Последнее, по правде, отдает некоторым фантазерством и слегка утопично, а некоторые и вовсе делают из всего этого вывод (который лично меня несколько обескураживает), что, мол, Алексей Алексеевич в этих своих текстах призывает нас «идеализировать Другого». Так доктор биологических наук Людмила Владимировна Соколова пишет в своей монографии «А.А. Ухтомский и комплексная наука о человеке»: «Главный секрет человеческого общежития, по Ухтомскому, заключается в том, что мы должны судить другого человека не со стороны его «задворков», а со стороны его «алтарей», т.е. всего того лучшего, что он привносит и может привнести в этот мир. При наличии творческой идеализации собеседника общение становится уже общением «Заслуженных собеседников», открытой системой, которая растит духовное начало не только самого человека, но и его оппонента»[10]. И далее Людмила Владимировна определяет «Заслуженного собеседника» как «идеал нравственного совершенства – непостижимый, но постоянно искомый», вспоминает про Христа, Истину и т.д., и т.п.. В общем, перед нами еще один способ «жить жизнью другого», который мы, условно и для порядку, назовем «духовным», и который, как и первые три ошибочных стратегии, очевидно, никуда не годится. Ну, если, конечно, мы действительно хотим приблизиться к настоящему Другому, в котором «Ад» может иметь место и не по Сартру, а самым что ни на есть естественным образом – сам по себе, так сказать. И ничего ты с этим не поделаешь, как ты его – этого Другого – не идеализируй, он такой, каков он есть. Да и зачем вообще, если все это, в конечном счете, сплошная неправда?

«Солипсисту, – пишет Ухтомский, – заслуженный собеседник – это он сам, от которого некуда скрыться. Простому и открытому человеку заслуженный собеседник – всякий встречаемый человек и всякое встречаемое бытие, которое открывается по содержанию именно таким, каким их человек себе заслужил: доброму – добрые, злому – злые, любящему – любящие, благорасположенному – благорасположенные. Именно здесь человек оказывается – сам по себе – мощной воспитывающей силой и для других, и для самого себя»

Впрочем, я понимаю, Людмилу Владимировну: кандидатура Алексея Алексеевича как нельзя лучше подходит для всей этой идеализаторской чепухи – он, как ни крути, из потомственных священников, сам Духовную академию заканчивал (и лишь затем стал естественником), при этом верующим человеком оставался до конца своих дней, проведенных, кстати, в блокадном Ленинграде, из которого, несмотря ни на что, отказался уехать. Да, легко представить, что человек с таким бэк-граундом вполне может позволить себе подобный подход к человеку («чужому сознанию») – идеализацию, ради некой «вышей цели». Но Ухтомский, каким бы не был его «анамнез», все-таки, великий ученый, и отчаянную чушь, при всем желании его позднейших интерпретаторов, произвести не мог, а если бы и произвел, то уж точно не стал бы на ней с таким упорством и десятилетиями подряд настаивать. Кстати, я, честно признаться, ничего такого в его трудах и не читал, тут мы с уважаемой Людмилой Владимировной, мягко говоря, расходимся: читаем одно, а видим разное.

Безусловно, Алексей Алексеевич многократно и однозначно говорит о «заслуженном Собеседнике», которого мы сами себе заслужили своими доминантами, и с этим, честно говоря, трудно спорить: мы, действительно, способны понять только то, что способны понять, и не более, а потому, чем сложнее мы устроены, тем большее количество людей («чужих сознаний») мы способны почувствовать, так сказать, «близко к тексту». Но идеализация «чужих сознаний» – нет, это точно не метод дляестественника. Ради истины естественник легко откажется от «простого решения»: пусть проблема не решается однозначно, пусть нет окончательного ответа, за то мы не грешим против истины, мы не придумываем того, чего нет. Таков, я уверен, и профессор Ухтомский.

Вот, вчитайтесь: «Спрашивается, – пишет Алексей Алексеевич: – где человек более “объективен” в отношении своего собеседника? Там ли, где всем своим существом – подсознательно-физиологическим, как и психологически-логическом, – вновь и вновь переузнает собеседника при новой встрече, перестраивая и себя по его новым чертам? Или там, где он преподносит ему успевшие отлиться и закончиться свои мысли, обращенные к воображаемому собеседнику? Многие, очень многие без колебаний скажут, что именно во втором случае и только во втором случае впервые выступает «объективное» сообщение между людьми. […] И я вот дерзаю думать, что именно на этом пути расставлены ловушки для человеческой мысли, завлекающие иллюзиями «объективности» в самые субъективные из субъективных установок жизни, когда человек фактически отгораживается от собеседника непроницаемой каменной стеной и когда обращается к нему, то по существу говорит лишь с самим собой! Здесь-то и царит роковой солипсизм! Необязательно, конечно, и первый путь обеспечивает подлинно раскрытое к собеседнику собеседование с ним! Но он, во всяком случае, менее иллюзорен и скорее даст видеть, найдем ли в самом деле собеседника и есть ли данные для подлинного собеседования между людьми»[11].


Безусловно, Алексей Алексеевич многократно и однозначно говорит о «заслуженном Собеседнике», которого мы сами себе заслужили своими доминантами, и с этим, честно говоря, трудно спорить: мы, действительно, способны понять только то, что способны понять, и не более, а потому, чем сложнее мы устроены, тем большее количество людей («чужих сознаний») мы способны почувствовать, так сказать, «близко к тексту».

Иными словами, Алексей Алексеевич предлагает нам тот самый путь, о котором я как раз и говорил: не формировать раз и навсегда заданную доминанту на «Лицо» конкретного другого, а всякий раз строить ее заново, с чистого листа («лица»). Да, мыне можем быть уверены в результатах своего познания, да, мыне можем проникнуть в «чужое сознание» и изучить его с высокой степенью достоверности. Но почему бы тогда не находиться в процессе этого, постоянного – его (Другого) – изучения? Вот она и метода, как «жить жизнью другого» – не «директивная», не «оценочная», не «жертвенная» и не «духовная», а вот так такая, – а честная, с чистого листа. Понятно, что частенько возникает у нас искушение сказать – «все, теперь я его понял совершенно», «он предо мной как раскрыта книга», «с ним все понятно». И с точки зрения прагматического подхода это, безусловно, правильно – изучить, понять, определить и дальше действовать по проложенной карте, а не ходить в потемках между тремя соснами. Более того, я уверен, что в подавляющем большинстве случаев именно так и следует поступать – это проще, эффективнее, функциональнее. В общем, взаимодействовать с человеком как с «объектом» – это нормально, мы так и поступаем. Но если, вдруг, взбредает нам в голову, что надо нам поговорить с «субъектом», а не с «объектом», если, вдруг, хотим мы почувствовать и собственную субъектность, то… придется нам правильно читать и перечитывать профессора Ухтомского.

В сухом остатке, Алексей Алексеевич Ухтомский предлагает нам своего рода «сократовскую бдительность» в плоскости социальных, межличностных отношений: пункт первый – понимать, что Другой нам всегда неизвестен; пункт второй – помнить, что он, хоть и неизвестный, все-таки есть и онсубъект (со своей субъективностью и субъектностью), то есть –живой; пункт третий – понимая и помня все это, все-таки, постоянно стремиться к нему, к этому Другому, «прорываться к нему»; и пункт четвертый – прорываясь к нему, не пытаться его определить, зафиксировать, но всякий раз видеть его заново, новым, словно впервые, не объясняя его самому себе через себя же самого, или через него, но прежнего, которого мы знали когда-то.

В сухом остатке, Алексей Алексеевич Ухтомский предлагает нам своего рода «сократовскую бдительность» в плоскости социальных, межличностных отношений: пункт первый – понимать, что Другой нам всегда неизвестен; пункт второй – помнить, что он, хоть и неизвестный, все-таки есть и онсубъект (со своей субъективностью и субъектностью), то есть –живой; пункт третий – понимая и помня все это, все-таки, постоянно стремиться к нему, к этому Другому, «прорываться к нему»; и пункт четвертый – прорываясь к нему, не пытаться его определить, зафиксировать, но всякий раз видеть его заново, новым, словно впервые, не объясняя его самому себе через себя же самого, или через него, но прежнего, которого мы знали когда-то.

Что ж, это тот самый способ «жизнь жизнью другого», который не «директивный», не «оценочный», не «жертвенный» и даже не «духовный». А вот как-то так…

1] Подорога В.А. Выражение и смысл. – М.: Издательство «Ad Marginem», 1995. С.46

[2] Ухтомский А.А. Лицо другого человека: Из дневников и переписки / Сост. И.С. Кузьмичев. – СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008. С. 546


[3] Там же, с. 635


[4] Там же, с. 637


[5] Там же, с. 547


[6] Цит. по Соколова Л.В. А.А. Ухтомский и комплексная наука о человеке. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2010. С.211


[7] Ухтомский А.А. Интуиция совести: Письма. Записные книжки. Заметки на полях. – СПб.: Издательство «Петербургский писатель», 1996. С.256


[8] Там же, с. 251-252


[9] Ухтомский А.А. Лицо другого человека: Из дневников и переписки / Сост. И.С. Кузьмичев. – СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008. С. 637


[10] Соколова Л.В. А.А. Ухтомский и комплексная наука о человеке. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2010. С. 215


[11] Ухтомский А.А. Лицо другого человека: Из дневников и переписки / Сост. И.С. Кузьмичев. – СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008. С. 657-658

http://boltsandnuts.ru/community/analytics/2012/04/21/analytics_156.html

Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки