III параграф: во гробе

Статья из цикла "Предложения по способам думать. От теории поступка к поступку как действию". Проект "Болты и Гайки", 2012 год

Третий параграф: во гробе.

Просто «отражать» среду, обладая психическим аппаратом, – получать впечатления и реагировать на них, – дело, как известно, не хитрое. А вот строить эту среду своим психическим аппаратом – это нечто совсем другое, тут нужно среднее звено между стимулом и реакцией, и не просто звено, а цельная коробочка с секретиком! И по поводу этой коробочки, точнее говоря, «черного ящика» в середине прошлого века состоялась серьезная, можно сказать – скандальная дискуссия.

Беррес Фредерик Скиннер – возможно, самый воинственный из психологов-бихевиористов – последовательно отстаивал непознаваемость процессов, протекающих в наших с вами головах. Мол, есть стимул, есть реакция – все это можно отследить и измерить, а что посередине, «между ушами» – никому не известно, «черный ящик». Впрочем, – рассуждал далее Скиннер, – какая разница – что там в нем, если можно натренировать мозг человека работать по «правильной» программе с помощью специальных «подкреплений»? Свое представление о таком воспитании он изложил в книге «За пределами свободы и достоинства», которую один из критиков отрецензировал следующим образом: «В ней говорится о приручении человечества при помощи всеобщей школы собачьего подкрепления»[1]. Свое художественное воплощение теория Фредерика Скиннера нашла в знаменитой книге Энтони Берджесса «Золотой апельсин» (славу ей принес культовый фильм Стенли Кубрика). Ее главный герой – Алекс – попадает в тюрьму за свое асоциальное поведение и там, что весьма символично, становится «объектом» (его так и называют) в экспериментах доктора Бродского, который «промывает ему мозги», а проще говоря – дрессирует, вырабатывая у подопытного «правильное» поведение. Трагический финал такой дрессировки очевиден, а «Золотого апельсина» хорошо известен: отмена субъективности субъекта до добра не доведет.


А вот строить эту среду своим психическим аппаратом – это нечто совсем другое, тут нужно среднее звено между стимулом и реакцией, и не просто звено, а цельная коробочка с секретиком! И по поводу этой коробочки, точнее говоря, «черного ящика» в середине прошлого века состоялась серьезная, можно сказать – скандальная дискуссия.

Главный удар по концепции Фредерика Скиннера нанес Ноам Хомский, провозгласивший когнитивную революцию в своей рецензии на книгу великого бихевиориста «Вербальное поведение», где Скиннер определял язык как условный рефлекс, сформированный «подкреплением других людей». Суть возражений Ноама Хомского состояла в следующем: язык – вовсе не условный рефлекс, а мы не технические устройства, с записанными на нас «программами», усвоение языка – это творческий процесс, и даже малые дети способны создавать новые высказывания, не подкрепленные их прошлым опытом. Иными словами, мозг человека – это не механизм, построенный на одних лишь «подкреплениях», но сложный орган, способный сам по себе порождать реальность, оперируя языком. Таким образом, «черный ящик» получил, благодаря родившейся в тот же момент когнитивной психологии, статус «промежуточной переменной». Лингвистику же Ноам Хомский предложил отнести непосредственно к этой самой когнитивной психологии[2].

То есть, как ни крути, наш «черный ящик» и «промежуточная переменная» – это все про язык: нас делает язык, и мы делаем язык, и язык делает наш мир вокруг нас.

Чуть позже не менее яркий ученый – биолог и нейрофизиолог Умберто Матурана, который невозможным образом бесит своих коллег тем, что никогда не цитирует в своих работах никого, кроме самого себя, предложил концепцию аутопойэсиса (дословно это что-то вроде «само-создания»). Этот аутопойэсис, как выясняется, характеризует природу всего живого: природа – это то, что постоянно воспроизводится, при этом существенно видоизменяясь. По сути, живые системы, утверждает Умберто Матурана, организуются на двух уровнях: основной или базисный уровень – это закрытое, то есть независимое от окружающей среды «ядро» (центр управления, так сказать), оно-то и отвечает за самовоспроизведение (самый простой пример такого «ядра» – ДНК), а второй уровень (для простоты будем называть его «периферией») – это уже уровень открытости, уровень взаимодействия «ядра» со средой, где возникает активный взаимообмен между «мной» и «не мной». Безусловно, это концепция идеальным образом подходит для объяснения феномена языка (тут я особенно в подробности, с вашего позволения, вдаваться не буду), а чуть дальше – и нашей субъективности, и это уже интересно.


Таким образом, «черный ящик» получил, благодаря родившейся в тот же момент когнитивной психологии, статус «промежуточной переменной». Лингвистику же Ноам Хомский предложил отнести непосредственно к этой самой когнитивной психологии[2].
То есть, как ни крути, наш «черный ящик» и «промежуточная переменная» – это все про язык: нас делает язык, и мы делаем язык, и язык делает наш мир вокруг нас.

Что здесь важно? Умберто Матурана обращает наше внимание на то, что язык, по самому своему происхождению, не являетсяинформирующим – не для такого баловства Мать-природа посеяла его в наших мозгах, чтобы мы писали подобного рода тексты, информируя друг друга. Нет, жизнь куда проще и прагматичнее, а потому сложнее: язык – он ориентирующий, то есть, эволюционно возник, чтобы Homo Sapiens мог наилучшим образом ориентироваться в окружающей его среде. Почему же мы привычно думаем, что язык нужен нам для информирования друг друга? Потому что мы видим в нем денотаты – то есть, собственные значения слов, – отвечает Умберто Матурана. Тогда как, на самом деле, собственно значение слова может возникнуть только на очень высоких уровнях абстракции. Прежде же мы узнаем множество словоупотреблений данного слова (его коннотаций), и лишь затем вычленяем из них тот самый денотат, а потому в основе – не обобщение, а рекогносцировка. И «стоит нам только признать, – пишет Умберто Матурана, – что язык коннотативен, а не денотативен, и его функция состоит в том, чтобы ориентировать ориентируемого в его когнитивной области, как становится очевидным, что никакой передачи информации через язык не происходит. […] Слушатель сам создает информацию, уменьшая неопределенность путем взаимодействия в собственной когнитивной области»[3].

Иными словами, тот факт, что мы находимся в пространстве дискурсов, вовсе не означает, что мы же и сделаны этими самыми дискурсами («слушатель сам создает информацию») – «периферия» не может подменить «ядро», хотя очевидно, они находятся в определенном взаимодействии друг с другом. По сути, всякий раз, в каждом отдельно-взятом случае мы рождаем язык и его смыслы самостоятельно и заново (как остроумно заметил Жак Лакан – «Человек начинает с пустого места. Тому, что дерево говорит и что кидаться с высоты не следует, он должен научиться сам»[4]), но это делаем мы – мы организуем свою «периферию» посредствам своего «ядра».



Почему же мы привычно думаем, что язык нужен нам для информирования друг друга? Потому что мы видим в нем денотаты – то есть, собственные значения слов, – отвечает Умберто Матурана. Тогда как, на самом деле, собственно значение слова может возникнуть только на очень высоких уровнях абстракции. Прежде же мы узнаем множество словоупотреблений данного слова (его коннотаций), и лишь затем вычленяем из них тот самый денотат, а потому в основе – не обобщение, а рекогносцировка.

Итак, заявленный концепт аутопойэсиса позволяет взглянуть на ситуацию с нашей субъективностью-субъектностью следующим образом: в нас есть некое «ядро» (некое подобие интеллектуального или ментального ДНК), которое способно в некотором смысле воспроизводить нас (нашу «периферию»). Да, оно воспроизводит нас из материала, который приходит к нам «извне», но мы не усваиваем его «как есть», мы его «перевариваем» – расщепляем, разбираем до мелочей, всасываем (как в кишечнике, прошу прощение за это сравнение), а затем снова собираем, но уже как-то по-своему. И это «по-своему» – наш собственный, индивидуальный код, ответственный (изначально ответственный) за то, что в нас будет своя, собственная субъективность. А потому и мы сами есть – ни много, ни мало – субъект. И субъект в мире, который мы «создаем», а не в мире, который нам «дан». Как пишет Умберто Матурана, «поскольку мы существуем в языке, порождаемые нами дискурсивные области (поля суждения) становятся частью нашей области существования. Равно как и фрагментом окружающей среды, в которой мы сохраняем идентичность и адаптацию»[5].

Кроме того, если Умберто Матурана, действительно, прав, и исходная функция языка – не информирующая (то есть, не для того он возник, чтобы мы друг друга информировали), а ориентирующая (то есть, цель его – дать нам возможность осуществлять процесс перманентной номинации, чтобы мы, именуя мир, как делает это Господь Бог в «Книге Бытия», легче могли в нем – в этом мире – ориентироваться), то, следовательно, мой мир – это мой мир, а потому я сам – уникален и субъективен. Конечно, в каком-то смысле я продукт («языковых игр», «социальных отношений» и т.д., и т.п.), но не пассивный – изготовленный кем-то, а самопроизводящийся. А коли так, то очевидно, что за субъективностью стоит (или, по крайней мере, может стоять) субъектность. Произведу я ее или нет – другой вопрос, какую роль в этом сыграет среда, из которой я буду черпать материал для производства самого себя (своей субъектности) – это то же вопрос, но то же другой. Но это буду я – не по кальке, и не под копирку, а оригинальный продукт, так сказать. «Self-made» и «hand-made» в одном флаконе.

Впрочем, остается вопрос, который требует прояснения… Мы теоретически (благодаря нейрофизиологии, экспериментальной психологии и т.д.) можем представить себе, как наше «ядро» формирует нашу «периферию» – это результат его взаимодействия с внешней средой (языковой, социальной и т.д.). Но понимаем ли мы как сама эта «периферия», после того, как она будет создана, воздействует на наше «ядро»? Есть ли такая – «обратная» – связь? Если мы возьмем в качестве методологического примера взаимодействие ДНК живого организма, с одной стороны, и внешней среды, с другой, то очевидно, что такая – «обратная» – связь, безусловно, имеет место быть: ДНК очевидно претерпевает серьезные изменения в процессе эволюции, более того – даже в онтогенезе (в процессе нашего индивидуального развития). И я абсолютно уверен, что то же самое – «обратное» – воздействие есть и в отношениях нашего субъектного «ядра» (ответственного за формирование нашей субъективности), с одной стороны, и нашей субъектной «периферии» (собственно нашей субъективности), с другой.

Мы теоретически (благодаря нейрофизиологии, экспериментальной психологии и т.д.) можем представить себе, как наше «ядро» формирует нашу «периферию» – это результат его взаимодействия с внешней средой (языковой, социальной и т.д.). Но понимаем ли мы как сама эта «периферия», после того, как она будет создана, воздействует на наше «ядро»? Есть ли такая – «обратная» – связь?

Попробую сказать это проще, зайти, так сказать, с другого конца. Мозг человека, едва только он способен к какому-то взаимодействию с внешним миром, уже представляет собой некую матрицу («ядро»), которая превращает все эти взаимодействия в некий массив его собственной субъективности («периферия») – мы получаем некие опыты, впечатления, знания и т.д., и т.п.. При этом, сам наш мозг разрастается и структурируется, как бы следуя за этими взаимодействиями (биологически это абсолютно доказанный факт – вовлеченные в эти взаимодействия нейроны активизируются, а «лишние», т.е. не вовлеченные, – отмирают, засыпают, в общем, не развиваются). В результате мы получаем определенную массу нашей субъективности (все, что мы понаоборазовывали в себе в результате этих своих взаимодействий с внешним миром), и уже сама эта «масса» определяет наше поведение – мы, в каком-то смысле, подчиняемся своей субъективности: что-то кажется нам плохим, а что-то хорошим, что-то вызывает в нас радость, что-то, напротив, расстраивает, что-то мы воспринимаем, а чего-то мы в упор не видим, и т.д., и т.п.. С этим все понятно. Но спит ли в этот момент наше субъектное «ядро»? И остается ли оно неизменным?

Помню, лет пятнадцать тому назад я смотрел телевизионное интервью какой-то старой русской графини, которая еще в юном совсем возрасте эмигрировала с родителями из революционной России. И журналист спросил эту благородную даму – мол, что она думает о каких-то там действиях новороссийской РПЦ (может быть, об идеологии «русского православного народа» или о необходимости поголовного крещения, или просто о деятельности российского патриархата – я не помню). Помню, что тогда РПЦЗ (Русская Православная Церковь за рубежом) не слишком стремилась к объединению к РПЦ собственно российской, и мне это казалось странным – у нас все-таки не СССР уже, а демократия, свобода, то-другое. Однако, ответ этой старой женщины многое прояснил… Выслушав вопрос журналиста, графиня слегка поморщилась – такая, буквально тень усмешки, а потом ответила одним предложением: «Понимаете, они просто слишком долго жили в Советском Союзе…». И я готов биться об заклад, что графиня эта говорила об изменении субъектного «ядра».

Да, «периферия» субъектности может измениться – люди могут отринуть одну идеологию, и принять другую. Не проблема. Но и «ядро», под действием этой «периферии», меняется. Возможно, не так быстро, возможно, не у всех, не тотально, но изменения происходят – была царская Россия с одним «ядром» субъектности, через пятьдесят лет сформировалась, как мы помним, «новая общность людей» – «советский народ» (уже с другим «ядром»), а теперь идет процесс новой трансформации «ядра». Впрочем, «ядро» субъектности и собственно субъектность – это не одно и то же. И важно уяснить себя эту и еще следующую дефиницию – «субъективности» и «субъектности»…

Помню, что тогда РПЦЗ (Русская Православная Церковь за рубежом) не слишком стремилась к объединению к РПЦ собственно российской, и мне это казалось странным – у нас все-таки не СССР уже, а демократия, свобода, то-другое. Однако, ответ этой старой женщины многое прояснил… Выслушав вопрос журналиста, графиня слегка поморщилась – такая, буквально тень усмешки, а потом ответила одним предложением: «Понимаете, они просто слишком долго жили в Советском Союзе…». И я готов биться об заклад, что графиня эта говорила об изменении субъектного «ядра».

Уже много раз на протяжении этого текста два слова – «субъективность» и «субъектность» – словно вальсируют друг с другом, меняясь ролью «ведущего партнера». Так в чем же между ними разница? Есть ли она? Безусловно. Наше «внутреннее пространство» субъективно – тут с какой стороны не возьмись, сомнений быть не может: «субъективность» в чем-то синономична «индивидуальности», и в этом смысле мы все «субъективны» («индивидуальны»). Прекрасно по этому поводу высказался Жан Поль Сартр: «Я нахожусь повсюду, я не могу избежать себя, я заново овладеваю собой позади себя; и если бы даже я мог попытаться сделать себя объектом, я был бы уже собой в сердцевине этого объекта, которым являюсь, и из самого центра этого объекта я имел бы в бытии субъект, который его рассматривает»[6]. То есть, куда не кинь – все субъективно. Однако, «субъективно» еще не значит «субъектно».

«Ядро» субъектности – это, в некотором смысле, структурность нашей субъективности. И она – эта структурность – может быть разной, как, например, в случае с аллотропными модификациями углерода – графитом и алмазом («мягкой» и «твердой» формой углерода, где первая устроена слоями, вторая – как единая структура). И вот «мягкую» форму структурной организации нашей субъективности я не рассматриваю как подлинную субъектность, тогда как «твердая» форма организации нашей субъективности – это как раз, в моем представлении, подлинная субъектность и есть. И именно эту «подлинную субъектность» мне бы и хотелось сейчас понять, отыскать, или, на худой конец, просто определить, чтобы, если уж так получится, констатировать ее отсутствие. Природа этой структурности «ядра» субъектности российского гражданина – и есть, иными словами, главный вопрос, на который нам необходимо ответить: какова она в нашем случае – лежит ли она несвязанными друг с другом пластами субъективности, или организовывается как единый кристалл?

«Ядро» субъектности – это, в некотором смысле, структурность нашей субъективности. И она – эта структурность – может быть разной, как, например, в случае с аллотропными модификациями углерода – графитом и алмазом («мягкой» и «твердой» формой углерода, где первая устроена слоями, вторая – как единая структура). И вот «мягкую» форму структурной организации нашей субъективности я не рассматриваю как подлинную субъектность, тогда как «твердая» форма организации нашей субъективности – это как раз, в моем представлении, подлинная субъектность и есть.

Свято место пусто не бывает…

У меня есть большое подозрение, что, несмотря на все агитки про «опиум для народа», подавляющее большинство наших советских, партийных лидеров были крещеными, а многие и просто верующими людьми. Мне это кажется очень символичным, а с точки зрения национальной психологии даже важным. Михаил Сергеевич Горбачев, хоть и считает себя «агностиком», очень трогательно и в красках рассказывает об иконостасах в домах своих дедов. Наина Иосифовна Ельцина – глубоко верующий человек, и Борис Николаевич относился к этому благосклонно, сам был крещен, Пасху они праздновали регулярно. Правда, когда я спросил у Геннадия Андреевича Зюганова – был ли он крещен в детстве? Он почему-то чрезвычайно смутился, ответил как-то обще – мол, да все они там.., и предложил переменить тему. Хотя очень гордится тем фактом, что добился исключения из устава КПРФ установки на атеизм. Сейчас верующих среди членов его партии чуть ли не треть…

Говорили мы об отношении к вере и с Виктором Степановичем Черномырдиным – и крещеным, и верующим. А потом я спросил его про коммунистическую идеологию – мол, Виктор Степанович, что это все-таки было такое в нашем сэсэсэре: искренняя вера, простая формальность, что? Виктор Степанович стал строг и сказал следующее (дословно, в своем неподражаемом стиле): «Мы ничего нового не изобрели, так живет весь мир. Мы хотели изобрести, хотели построить, не знаю, чего. Я уже говорил и сейчас могу повторить: какие-то придумали, там, бородатые: “Призрак бродит по Европе” – он везде бродил, нигде не остановился, только у нас. Нашлись умники, которые зацепились за это, которым надо было обязательно поменять, изменить, бардак ввести в жизнь. Вот и сделали, вот и перевернули жизнь. Сколько уничтожили, самую элиту уничтожили российскую. Самых-самых. Кто успел сбежать – сбежали, кто не успел – всех закопали. Ну, и что мы добились этим? Так что много вопросов с этим призраком, вот он и оказался призраком, вот тебе построили».

И все это, ей Богу, кажется мне замечательным…

Я уже говорил и сейчас могу повторить: какие-то придумали, там, бородатые: “Призрак бродит по Европе” – он везде бродил, нигде не остановился, только у нас. Нашлись умники, которые зацепились за это, которым надо было обязательно поменять, изменить, бардак ввести в жизнь. Вот и сделали, вот и перевернули жизнь.

Во-первых, мне кажется замечательной сама эта невероятная, фантастическая пластичность нашего – российского – мировоззрения, которое с легкостью совмещает в себе то, что не совместимо в принципе. Как, например, можно быть коммунистом и верить в Бога? Ну, я допускаю, конечно, что рядовые, так сказать, коммунисты что-то там недопонимают… Не была, значит, проведена работа соответствующая, разъяснительная. Но когда лидер российской коммунистической партии, постоянно напоминающий собеседнику о своем философском образовании (мне, в частности), считает, что вера не противоречит марксизму-ленинизму, у меня наступает форменный ментальный ступор. А как же «главный вопрос философии»?! Это ж в какие ворота?! А вот в такие… Широкие ворота у нас. Широченные! С «Лицом», «Ликом» и «Соборностью». Но с полным отсутствием «субъекта», который на этих воротах, по идее, должен был бы стоять (на «границе», как писал Людвиг Витгенштейн). Но нет, таможня дает добро, причем, не глядя. Фэйс-контроль отсутствует как факт.

И второе, что мне кажется замечательным – недоумение, специально это отмечу – православного советского министраВиктора Степановича Черномырдина, ставшего потом еще, как известно, и руководителем капиталистического, по сути,правительства – мол, как же так получилось, что Призрак Коммунизма «везде бродил, нигде не остановился, только у нас»? Вот он потому и остановился именно у нас… Где же ему еще было останавливаться, как не в стране, в которой «“субъект” так и не родился»? Ворота, вследствие отсутствия субъектности, открыты для всего и вся – заходите, располагайтесь! Никакого «когнитивного диссонанса» это не вызовет, а если и вызовет какой-то, то мы его смикшируем, не растеряемся.

А как же «главный вопрос философии»?! Это ж в какие ворота?! А вот в такие… Широкие ворота у нас. Широченные! С «Лицом», «Ликом» и «Соборностью». Но с полным отсутствием «субъекта», который на этих воротах, по идее, должен был бы стоять (на «границе», как писал Людвиг Витгенштейн). Но нет, таможня дает добро, причем, не глядя. Фэйс-контроль отсутствует как факт.

Ведь усвоили же мы христианство всем своим языческим миром, не отказавшись при этом, правда, ни от «идолов» чудотворных, ни от праздников языческих (названия только поменяли), ни от примет с гаданиями. Ничего в нас не щелкнуло – проглотили, не поперхнулись. А как возможно, например, чтобы в православной стране, с помазанником Божьим на троне, аж до третьей четверти XIX века, существовал рабовладельческий строй («крепостное право», по-нашему)? Или как жесточайшая паспортная система может действовать при социализме, причем, когда сами паспорта – у директора колхоза? Где во всем этом логика? Но ведь этими вопросам никто толком не задавался (если вычесть всяческие «страна рабов, страна господ» и тезисы, обосновывающие необходимость «пролетарской диктатуры») – не чувствуем мы логических противоречий, какими бы вопиющими они ни были. Наконец, положим уж себе руку на сердце, посмотрим правде в глаза: рухнул Советский Союз не по «политическим причинам» и не в результате «идеологической войны» (по крайней мере, конкретных граждан она не коснулась никоим образом), а потому просто, что слишком нравилась нам, советским людям, их – забугорная – модель потребления: «Верочка, прошу – презент из Швейцарии! Людмила Прокофьевна у себя?» (© Эльдар Рязанов). То есть, не идея, как таковая нас прельщала, а сама та – другая, их – жизнь. И если надо было нам для «такой, их» жизни принять какую-то их идею, так что ж с того? Примем! Не вопрос!

И вот это именно и является, на мой взгляд, принципиальным пунктом – мы, вследствие отсутствия искомой субъектности (ее «жесткой» формы, по крайней мере), в упор не видим логических парадоксов – мы не сталкиваемся с ними, мы их обтекаем. Тезисы и антитезисы переходят у нас в синтез без всякой драматургии. Они, кажется, с него прямо и начинают: это такое гегельянство наоборот – не «борьба», с последующим «снятием» и «синтезом», а вот прямо сразу синтез, а там, что называется, разберемся. Следствием этой готовности к принятию противоречивых конструкций как непротиворечивых, является и наша уникальная готовность не создавать свои «идеологии» – путем долгой и системной проработки (через «себя самих»), а, не глядя, принимать на веру чужие «прожекты» – хоть православие, хоть коммунизм, хоть ханов, да Рюриков, хоть «дикий капитализм». И все ведь это без какого-либо внутреннего сопротивления! Причем, верить, всякий раз, мы будем истово, а потом так же грандиозно (если не пошло), с грохотом от всего этого откажемся, потому что вера эта не была нами осмыслена и проблематизирована должным образом. Новая метла по-новому метет, причем, всегда эта новая – откуда-то, и всегда так метет-метет, что аж дух захватывает. А давайте проведем праймериз! Ну, или что-то в этом роде… Такова истинная природа нашего «национального вопроса», точнее – национальной психологии – это вопрос об отсутствии подлинной субъектности.

И вот это именно и является, на мой взгляд, принципиальным пунктом – мы, вследствие отсутствия искомой субъектности (ее «жесткой» формы, по крайней мере), в упор не видим логических парадоксов – мы не сталкиваемся с ними, мы их обтекаем. Тезисы и антитезисы переходят у нас в синтез без всякой драматургии. Они, кажется, с него прямо и начинают: это такое гегельянство наоборот – не «борьба», с последующим «снятием» и «синтезом», а вот прямо сразу синтез, а там, что называется, разберемся. 

Скелет и червяк.

Мы уже говорили о Конраде Лоренце – выдающемся, замечательном и признанном; так вот, анализируя общие принципы работы живых систем, он вывел следующий методологический принцип: «В двойственности действия любых структур заключена проблема, стоящая перед каждой живой системой — как перед видом, так и перед человеческой культурой: ее опорная функция должна быть куплена ценойжесткости, т. е. потери степеней свободы! Дождевой червь может изгибаться как хочет; мы же в состоянии менять позицию нашего тела лишь в тех местах, где предусмотрены суставы. Зато мы можем стоять прямо, а дождевой червь не может»[7].

То есть, речь, по большому счету, идет о двух разных способах адаптации к внешним факторам – или жесткость системы, которая держит удар, или, напротив, мягкость, которая его пропускает насквозь. И этот методологический принцип на самом деле многое объясняет – чем более рационалистически структурирована ментальность общества (подлинная субъектность его субъектов), тем тяжелее этому обществу даются новации, тем меньше шансов, что это общество «впишется» в какую-нибудь идеологическую авантюру, тем сложнее ему потерять свою идентичность, тем больше вероятность провала «политики мультикультурализма» (при всей возможной и невозможной политкорректности). Но если подобная «жесткость» в структуре ментального отсутствует – та самая подлинная субъектность субъектов, то мы имеем того самого «червя», способного принять любую форму.

Впрочем, чем «скелет» лучше «червя»? По большому счету, ничем. Они просто разные. С другой стороны, структура «червя» не вызывает нареканий только до тех пор, пока, как говорится, «все хорошо» – то есть, все более-менее сыты-одеты, и главное – нет ощущения, что у других лучше. И хорошо… Когда же «все плохо» – война и отступать некуда, голод-холод, или просто закрадывается мысль, что в мою плошку не доложили, возникают риски. Тут «червю» – хочешь, не хочешь – требуется структура. И пусть это не будет внутренний скелет (подлинная субъектность), а лишь некий внешний каркас – что это меняет? И функцию такого – внешнего – каркаса может исполнить только идеология и одна только идеология. Тут-то как раз и приходят на помощь разнообразные «Призраки»: одни «бородатые» в 1917-м, другие – тоже «бородатые» – например, в 1941-м (когда Иосиф Виссарионович счастливо вспоминает о «духовных корнях русского народа», о святом Александре Невском, о погонах «царской армии», которые возвращаются на офицерские плечи, и т.д., и т.п. – «братья и сестры!»), те же «призраки» заглянули к нам, как известно, и в 1991-м, но уже на полную катушку. Не оставались мы без «бородачей» в тяжелую годину…

И этот методологический принцип на самом деле многое объясняет – чем более рационалистически структурирована ментальность общества (подлинная субъектность его субъектов), тем тяжелее этому обществу даются новации, тем меньше шансов, что это общество «впишется» в какую-нибудь идеологическую авантюру, тем сложнее ему потерять свою идентичность, тем больше вероятность провала «политики мультикультурализма» (при всей возможной и невозможной политкорректности).

И тут перед нами вопрос, который мы должны прояснить самым серьезным и обстоятельным образом – вопрос отношений «субъекта» и «идеологии». Чтобы ответить на него, пусть это и покажется странным, мне придется сравнивать две вряд ли – в здравом уме и твердой памяти – сопоставимые «идеологии»: стоическую и марксистскую. Объяснение этого моего столь странного решения до банальности простое: самые значительные (на мой субъективный взгляд, конечно) результаты в изучении отношения «субъекта» и «идеологии» принадлежат двум выдающимся философам – Мишелю Фуко и Луи Альтюссеру. При этом, первый, о чем мы уже говорили, занимался «субъектом» античности, а второй был одним из ярчайших марксистов за всю историю марксизма, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что, в конечном счете, я буду сравнивать не стоиков с марксистами, а Фуко с Альтюссером. Конечно, формально, сравнению подвергнутся теории этих мыслителей, но у меня по поводу феномена авторства, который я тут затрагиваю, есть свой своеобразный пунктик.

Вряд ли кто-то одобрит эту мою специфическую особенность чтения, но я не могу не читать чужие тексты глазами врача-психиатра. В этом смысле, я совершенно не приспособлен к простому чтению философских работ (не говоря уже о художественной литературе), чтобы понять текст, мне необходимо «видеть» автора – знать факты его биографии, системы отношений, склонности и интересы, потому что автор (кто бы что не говорил о «смерти автора») всегда вписывает в свой текст свою субъектность (кто бы что бы не говорил и об этом «покойнике» – субъекте). И только с учетом этого «анамнеза» я могу понять написанное, таков мой ключ к дешифровке текстов. Поэтому сначала немножко биографии…

Луи Альтюссер был старше Мишеля Фуко, был, в некотором смысле, его учителем, гуру. Их многое объединяло, включая даже психиатрический опыт – замкнутый, аутичный Альтюссер всю жизнь страдал приступами тяжелейшей депрессии, регулярно лежал в психиатрических клиниках (на закате своей жизни, в состоянии острого психотического приступа он убьет жену и выйдет из больницы лишь перед самой смертью). Фуко так же знал, что такое депрессия не понаслышке, несколько раз пытался свести счеты с жизнью. И именно Альтюссер отговаривал Фуко от госпитализаций в психиатрическую лечебницу. Но если у Альтюссера депрессия была эндогенной, проявлением шизофренического расстройства, то у Фуко – реактивной, то есть связанной с жизненными травмами, психологическими стрессами, а не с генами. И если Фуко только увлекался марксизмом (как и всем так или иначе «радикальным»), никогда не был его адептом, то Альтюссера можно, без преувеличения, назвать новым апостолом этого учения. По настоянию Альтюссера, еще в молодости, Фуко вступает в коммунистическую партию, и тут опять сходство и различие… Фуко отказывается посещать заседания «ячейки», поскольку не согласен с позицией партии по вопросу гомосексуальности (глубоко личному для него вопросу). Тогда как Альтюссер, даже на волне разоблачения «сталинизма», не охладевает, не отмежёвывается от марксизма, как многие французские интеллектуалы, а напротив, открыто поддерживает ультрарадикальное его течение – маоизм. Для Альтюссера это был, как это часто случается у шизофреников, концептуальный акт, вне всякой «субъективности», «ничего личного». Поэтому Фуко ищет в идеологии субъекта, а Альтюссер – субъекта в идеологии, и сейчас я попытаюсь это продемонстрировать.

Объяснение этого моего столь странного решения до банальности простое: самые значительные (на мой субъективный взгляд, конечно) результаты в изучении отношения «субъекта» и «идеологии» принадлежат двум выдающимся философам – Мишелю Фуко и Луи Альтюссеру. При этом, первый, о чем мы уже говорили, занимался «субъектом» античности, а второй был одним из ярчайших марксистов за всю историю марксизма, со всеми вытекающими отсюда последствиями. 

В первой половине 70-х прошлого века оба они создают в чем-то очень схожие работы – Мишель Фуко пишет свою знаменитую «Волю к истине», а Луи Альтюссер – небольшую, но «прозвучавшую» брошюру «Идеология и идеологические аппараты государства»[8]. Концепция Мишеля Фуко, в сущности, проста и лаконична: мы живем в пространстве господствующих дискурсов (религиозного, медицинского, педагогического, сексуального… и многих-многих других), но это не какая-то отдельно взятая, специально изготовленная для определенных целей и намеренно насаждаемая «идеология», нет, это – система отношений между родителями и детьми, врачами и пациентами, учителями и учениками, полицейскими и правонарушителями, священниками и простыми верующими, где первые являются носителями этих самых дискурсов и, одновременно, инстанциями власти, через которые эти дискурсы, в некотором смысле, прививаются, вменяются, насаждаются вторым. То есть, сами эти отношения принуждают нас принимать «в себя» некие ценности – мы исповедуемся, подчиняемся, слушаемся, следуем предписаниям и проч., и проч. (как иронизировал Блез Паскаль – «Встань на колени, пошепчи молитву, и ты уверуешь!»), субъективируя то, что не является нашим, образуя таким образом «свою», но, по сути, конечно, не свою, субъектность.

Логика Мишеля Фуко безукоризненна, но далее он переосмысляет свою позицию – он словно бы обнаруживает того самого «субъекта», и в тот же момент жизни он внутренне полностью принимает свою гомосексуальность – то есть себя, каков он есть. В последующих томах «Истории сексуальности» («Воля к знанию» была только первой книгой этого фундаментального исследования), а также в «Герменевтике субъекта» (специальном курсе, прочитанном в Колледж де Франс), он, обращаясь к наследию античности, все отчетливее смещает ракурс своего «взгляда»: да, общество (его господствующие дискурсы) – это среда, в которой конституируется субъектность субъекта, но и он сам – субъект – принимает в этом активное участие; это, грубо говоря, результат его собственной, внутренней, если угодно, работы, это его «забота о себе». «Субъективацией, – говорит Мишель Фуко в одном из интервью этого периода, – я назову процесс, посредством которого мы получаем складывание субъекта, точнее говоря – субъективности, каковая, очевидно, служит лишь одной из заданных возможностей организации некоего самосознания»[9]. То есть, возможностей этих много и все их предлагает общество (в том или ином виде, в рамках той или иной дискурсивной модели), но именно он – «субъект» – определяет, какую из них он будет использовать, «заботясь о себе», реализуя «техники себя». Фуко делает свой выбор – и собственной жизни, и в теории.

Нечто совершенно противоположное по сути, при невероятной внешней схожести, мы находим в философии Луи Альтюссера. В упомянутой работе он вводит понятие «идеологические аппараты государства» – специализированные общественные институты (школьный, семейный, юридический, политический, информационный, культурный, религиозный и т.д.), задача которых через «идеологию» воспроизводить господствующие производственные отношения (формировать класс безмолвных и бесправных «рабочих пчёл»). Все это, как мы понимаем, невероятно напоминает «инстанции власти» Мишеля Фуко. При этом, сама «идеология» – это, по Альтюссеру, «не система реальных отношений, которым подчинено существование индивидуумов, а воображаемое отношение этих индивидуумов к реальным отношениям, в которых они живут»[10] (конечно, Луи Альтюссер адресует этот тезис капиталистическому обществу, но «натурный эксперимент» по созданию социалистической модели управления и реализации коммунистической идеологии в нашей стране показал, что разрыв между реальностью и воображаемым во втором случае значительно выше). Так или иначе, но это очень напоминает идею «пространства дискурсов», которую формулирует Мишель Фуко. Но дальше начинаются отличия, и они принципиальны: если у Мишеля Фуко отчетливо прослеживается активная роль «субъекта» в формировании его «субъектности», но у Луи Альтюссера она отсутствует вовсе.

В последующих томах «Истории сексуальности» («Воля к знанию» была только первой книгой этого фундаментального исследования), а также в «Герменевтике субъекта» (специальном курсе, прочитанном в Колледж де Франс), он, обращаясь к наследию античности, все отчетливее смещает ракурс своего «взгляда»: да, общество (его господствующие дискурсы) – это среда, в которой конституируется субъектность субъекта, но и он сам – субъект – принимает в этом активное участие; это, грубо говоря, результат его собственной, внутренней, если угодно, работы, это его «забота о себе». 

Прошу прощения за длинную и рваную цитату, но она слишком хороша, чтобы пересказывать здесь Альтюссера своими словами: «Функция всякой идеологии – “конституировать” конкретных индивидуумов в субъектов. […] Человек по природе своей является идеологическим животным. […] Как восхитительно говорит апостол Павел, именно в “логосе”, то есть в идеологии, мы обладаем “бытием, движением и жизнью”. Из этого следует, что для вас, как и для меня, категория субъекта является первой “очевидностью”. [...] Как и все очевидности, включая ту, согласно которой слово “обозначает какую-то вещь” или “обладает каким-то значением”, эта очевидность, что вы и я являемся субъектами – и что это не является для нас проблемой, – есть идеологический эффект, элементарный идеологический эффект. […] Итак, мы полагаем, что идеология “действует”, или “функционирует”, таким образом, что “вербует” субъектов в среде индивидуумов (она вербует их всех) или “трансформирует” индивидуумов в субъектов (она трансформирует их всех), то есть тем самым образом, который мы называем “обращением” и который можно себе представить в виде самого банального, ежедневного обращения полицейского (или кого-то другого): “Эй, вы, там!”. […] Идеология всегда-уже обращается к индивидуумам как к субъектам, что значит, что индивидуумы всегда-уже обращены идеологией в субъектов, и это неизбежно ведет нас к последнему утверждению: индивидуумы всегда-уже являются субъектами. Следовательно, индивидуумы “абстрактны” по отношению к субъектам, которыми они всегда-уже являются».

По-моему, это гениально. Кажется, сам того не понимая, Луи Альтюссер, со всем его аутизмом, «эмпатической бедностью», «эмоциональной холодностью и сглаженностью», что неизменно характеризует больных шизофренией, видит то, что другие, отягощенные всяческой (есть за нами такой грех) «гуманистической трескотней», не способны заметить в принципе: подлинное существо тоталитарной идеологии, которую нам – «советским людям» – довелось испытать на собственном опыте. Для этой идеологии не существует живых людей – «индивидуумов», они для нее «“абстрактны” по отношению к субъектам, которыми они всегда-уже являются». При этом, сами «субъекты» являются «субъектами» не по причине какой-то своей «субъектности», «субъективности» и т.д., и т.п., а потому и только потому, что идеология «крикнула им»: «Эй, вы, там!», а они… обернулись. «Они и тебя посчитали!» – говорилось в одном советском (но, зная «эзопов язык», антисоветском) мультике. Обернувшись на окрик идеологии, мы признаем себя лишь ее слабым зеркальным отблеском и, как говорили в сэсэсэре (этой прекрасной стране, где «незаменимых нет»), – «маленьким винтиком в большой машине».

И вот финал этой, вне всякого сомнения, потрясающей статьи Луи Альтюссера: «Можно констатировать, что структура всякой идеологии, обращающейся к индивидуумам как к субъектам от имени единственного и абсолютного Субъекта, зеркальна, то есть имеет структуру зеркал, и зеркальна вдвойне: это зеркальное удвоение является конститутивным элементом идеологии и обеспечивает ее функционирование. Что означает, что всякая идеология центрирована, что абсолютный Субъект занимает в ней единственное центральное место и обращается к бесчисленному количеству индивидуумов как к субъектам в двойном зеркальном отношении, потому что оно подчиняетсубъектов Субъекту, при этом в лице Субъекта, в котором всякий субъект может созерцать свой собственный образ (настоящий и будущий), давая им гарантию того, что речь ведется именно о них и о Нем и что, поскольку все происходит в Семье (Святом семействе: семья свята по своей сути), “Бог узнает в них своих”, то есть тех, кто признал Бога и узнал в нем себя, – они-то и спасутся».

У меня был такой Бог… Простите, Субъект – Владимир Ильич Ленин. У меня была и эта Семья, и этот Он, и этот «я сам» – зеркальное удвоение Его. Тогда как меня, на самом деле, не было (хотя вряд ли бы я смог тогда в это поверить, кто бы и что бы мне ни говорил – ведь у копии не может быть вопросов к оригиналу). «Он же мертвый!» – должен был бы воскликнуть я, оказавшись в центральном зале Мавзолея, как кричала мне «в ухо» Юляша двадцатью годами позже на съемках программы «Доктор Курпатов», но тогда я сам не был жив, а потому и мертвец казался мне живым, «живее всех живых». Именно поэтому мне кажется столь важным сам факт – банальный до рези в зубах – констатации жизни, моей жизни, наполненной моими желаниями, которые и направляют формирование моей«субъектности».


И вот финал этой, вне всякого сомнения, потрясающей статьи Луи Альтюссера: «Можно констатировать, что структура всякой идеологии, обращающейся к индивидуумам как к субъектам от имени единственного и абсолютного Субъекта, зеркальна, то есть имеет структуру зеркал, и зеркальна вдвойне: это зеркальное удвоение является конститутивным элементом идеологии и обеспечивает ее функционирование. 

Безыдейная идеология.

Признанный «бытописатель» философии «советского человека», «гомососа», как он его называет, Александр Александрович Зиновьев, изящнейшим, почти метафизическим образом описывает этого «червя»: «Гомосос не есть деградация. Наоборот, он есть высший продукт цивилизации. Это сверхчеловек. Он универсален. Если нужно, он способен на любую пакость. Если можно, он способен на любую добродетель. Нет тайн, для которых он не нашел бы объяснения. Нет, проблем, для которых он не нашел бы решения. Он наивен и просто. Он пуст. И он всеведущ и всесущ. Он преисполнен мудрости. Он есть частичка мироздания, несущая в себе все мироздание. Он готов на все и ко всему. Он готов даже к лучшему. Он ждет его, хотя не верит в него. Он надеется на худшее. Он есть Ничто, т.е. Все. Он есть Бог, прикидывающийся Дьяволом. Он есть Дьявол, прикидывающийся Богом»[11].

И конечно, такими нас сделал не коммунизм (как бы нам не хотелось спихнуть на него всю ответственность за «самих себя», «так и не родившихся»), таковыми мы были и таковы есть – лишенные подлинной субъектности, использующие для собственного передвижения то те, то другие идеологические костыли. Болезнь, как известно, лучшим образом демонстрирует природу нормальных процессов, и наш «советизм» стал для нас такой «болезнью-маркером». Именно он продемонстрировал нам насколько бессубъектен наш отечественный «субъект». При этом, существование «гомососа», о котором пишет Александр Александрович, не вступает ни в какое противоречие с успехами страны (победа в самой страшной войне, с нуля созданная индустриальная экономика, полет в космос, освоенная целина, лидерство в гонке вооружений и т.д., и т.п.). Кажется, как этот «гомосос» – этот жалкий, противный, ничего не стоящий «червяк» – может добиться таких, поистине феноменальных результатов?! Но в том-то весь и фокус, что сделал это не он – не «гомосос» Александра Александровича, это сделала идеология – и его самого («гомососа»), и эти успехи. Да, она была самым настоящим людоедом – поэтому все эти невероятные достижения куплены потом и кровью, жизнями миллионов людей, – но идеология, ведь, и не знает «жизни» («индивиды» для нее, как мы помним, «абстрактное понятие»), она расплачивалась мясом, на вес, объектами. Для тоталитарной идеологии не существует «субъектов» с их собственной субъектностью, они для нее «всегда-уже субъекты» (© Луи Альтюссер), то есть, мясо. Вот такая «первичная очевидность».


Кажется, как этот «гомосос» – этот жалкий, противный, ничего не стоящий «червяк» – может добиться таких, поистине феноменальных результатов?! Но в том-то весь и фокус, что сделал это не он – не «гомосос» Александра Александровича, это сделала идеология – и его самого («гомососа»), и эти успехи. Да, она была самым настоящим людоедом – поэтому все эти невероятные достижения куплены потом и кровью, жизнями миллионов людей, – но идеология, ведь, и не знает «жизни» («индивиды» для нее, как мы помним, «абстрактное понятие»), она расплачивалась мясом, на вес, объектами.

При этом, мы ведь с вами никуда не уйдем от идеологии. Нынешнее ее повсеместное отсутствие – есть лишь новая идеология, лишенная идеи. Это безыдейная, но идеология – отсутствие идеи не может погубить идеологию как способ существования социальных общностей. Не могут исчезнуть ни «инстанции власти» (© М. Фуко), ни «идеологические аппараты государства» (© Л. Альтюссер), которые ее в любом случае производят. Это та самая неуловимая «метафизическая власть», о которой все говорят, и в которой, на поверку, нет никакой метафизики – школа, информация, массовая культура, религия и т.д., и т.п. – сплошь социальная физика, которую нельзя устранить, как нельзя избавиться от силы всемирного тяготения. Но в этих практиках (вне зависимости от отсутствия или присутствия в них «идеи») или имплицитно содержится интенция на генерацию в субъекте подлинной субъектности или нет, и это радикально отличает итоговый результат – там, у них, и здесь – у нас. Если общества, которые пусть и констатировали «смерть субъекта», но еще несут в себе, как базовую матрицу, некую внутреннюю структуру «субъектности», вероятно, смогут как-то ассимилировать эту «безыдейность», выродившись в новую форму общности, то мы – российский этнос – лишенный этой структуры (этого внутреннего «скелета»), привыкшие к пришлым «каркасам», которые хоть как-то, но всегда нас организовывали, оказываемся в заведомо проигрышном положении.=

В свое время Густав Густавич Шпет сокрушался: «Нас крестили по-гречески, но язык нам дали болгарский. Что мог принести с собой язык народа, лишенного культурных традиций, литературы, истории? Солунские братья (Кирилл и Мефодий – А.К.) сыграли для России фатальную роль... И что могло бы быть, если бы, как Запад на латинском, мы усвоили христианство на греческом языке?»[12]. Современник Шпета – Георгий Петрович Федотов, успевший, впрочем, сбежать из Советской России, словно продолжает эту мысль: «И мы могли бы читать Гомера, философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христианской мыслью к самым истокам эллинского духа и получить как дар (“а прочее приложится”) научную традицию древности. Проведение судило иначе»[13]. Запад вышел из христианского Средневековья через Возрождение, через обращение к античности, он вернулся к истокам, имея эту, обусловленную языком и географией, возможность – вернуться (обернуться?). Нам возвращаться было не к чему – мы племя «отроков», которые все начинают с некого исходного нуля, любой новый «социальный эксперимент».

Точно так же и сейчас: лишенные «идейной» идеологии, мы не можем вернуться к подлинной субъектности, которой у нас никогда толком не было. Может быть, впервые за всю историю нашего – российского – государства, оно изменило свой главный принцип: отказавшись от роли гаранта общественных интересов, провозгласило ценность отдельной личности, ее прав и свобод (хотя бы провозгласило, и то хорошо, хотя, конечно, не только духовники, но и все мы вместе «слишком долго жили в Советском Союзе»[14]). Но разве так, простой декларацией, можно породить субъективность субъектов? Успешные эксперименты такого рода истории неизвестны. Это снова внешний «каркас», модная «западная штучка», «презент из Швейцарии», и снова, в основе своей – идеология, которой мы, может быть даже и верим, но которую не способны сделать частью собственного бытия, потому что она принята нами не через себя, из себя, а надета сверху, как соломенная шляпка. Не скелет, а каркас под «червя», что бы он хоть как-то держал форму. В целом же, «все по-старому»: «Кому теперь молимся? А-а, понятно! Спасибо, что предупредили… А белые или красные на хуторе? Понятненько…».

Более того, и создать какую-то свою, новую идеологию, мы также уже не можем: ведь для того, чтобы идея обрела силу, она должна набрать критическую массу сторонников, что невозможно в эпоху тотального информационного плюрализма – любая идея тонет в бурных водах личностных оценок, не успев даже оформиться. Тезис же про «жить лучше», активно эксплуатируемый как «государственная идеология», по сути своей, профанный. По этому поводу, те же Андрей Ушаков с Дмитрием Кралечкиным снова иронизируют: «“Мы выжили, и это хорошо” – вот основа общеполитического консенсуса, да и всей идеологии. Хорошая жизнь по индукции выводится из просто жизни, по гайдаевскому принципу “Жить хорошо, а хорошо жить еще лучше”. Ключевым моментом в этой политической структуре, нацеленной на редукцию политического, является непроблематичность того, что значить “жить лучше”. Ни у кого – ни у власти, ни у партий, ни у народа, как будто, не может возникнуть сомнений относительно того, что значит “жить лучше”.

Государство консолидируется с народом в очевидности лучшей жизни, т.е. в непроблематизированном представлении о социальном благе, которое одновременно должно быть благом каждого»[15].
И, как мне видится, у нас нет другого пути, кроме как формировать свою, «так и не родившуюся» субъектность пусть даже и со столь знакомого нам условного нуля.

[1] Слейтер Л. Открыть ящик Скиннера / Пер. с англ. А.А. Александровой. – М.: АСТ, Хранитель, 2007. С.22

[2] Хомский Н. О природе и языке. – Пер. с англ. – М.: КомКнига, 2005. – 288 с.

[3] Матурана У. Биология познания. В сб.: Язык и интеллект. – Пер. с англ. и нем. / Сост. и вступ. ст. В.В. Петрова. – М.: Издательская группа «Прогресс», 1996. С. 177, 199

[4] Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и технике психоанализа (1954/55). – Пер. с фр. А. Черноглазова. – М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос», 1999. – С. 163

[5] Матурана У.Р., Варела Ф.Х. Древо познания: Биологические корни человеческого понимания. – М.: Прогресс-Традиция, 2001. С. 206 – 207

[6] Сартр Ж.П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии / Пер. с фр., предисл., примеч. В.И. Колядко. – М.: Республика, 2000. С. 265

[7] Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. – Пер. под ред. А.В. Гладкого; сост. А.В. Гладкого, А.И. Федорова; послесловие А.И. Федорова. – М.: Республика, 1998. – 493 с.

[8] Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства. – «Неприкосновенный запас», №77 (3/2011). – М.: Новое литературное обозрение, 2011. – 288 с.

[9] Фуко М. Возвращение морали // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью / М. Фуко. Ч.3. – М.: Прогресс, 2006. С. 284

[10] Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства. – «Неприкосновенный запас», №77 (3/2011). – М.: Новое литературное обозрение, 2011. – 288 с.

[11] Зиновьев А.А. Собрание сочинений в 10 т., Т.5: Гомо советикус. – М.: ЗАО Изд-во Центрополиграф, 2000. С.244

[12] Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Шпет Г.Г. Сочинения. – М.: 1989. С. 28-29

[13] Федотов Г.П. Судьба и грехи России. – СПб., 1991. С.74

[14] Романович Н.А. Формирование и воспроизводство образа власти в российском обществе. – Воронеж: Издательство Воронежского государственного университета. – 400 с.

[15] Ушаков А., Кралечкин Д. Конец цензуры. – М.: Академический Проект, Фонд «Мир», 2010. С.284

Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки