Между отражением и тенью. Заключение

Статья из цикла "Предложения по способам думать. От теории поступка к поступку как действию". Проект "Болты и Гайки", 2012 год

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: МЕЖДУ ОТРАЖЕНИЕМ И ТЕНЬЮ

Теперь я возвращаюсь к своему образу с «психологическим зеркалом»: помните, где я стою перед зеркалом и смотрю на себя – вижу себя в нем, «по ту сторону», и мне кажется – что тот человек, который стоит в этом зеркале – и есть я (нам всегда так кажется, когда мы стоим перед зеркалом). Но на самом деле – в зеркале лишь репрезентация меня и моего мира, тот «второй я», который всегда со мной, но который не есть я-настоящий (я-настоящий в этот момент не в зеркале, он стоит перед ним). В нас постоянно текут – параллельно, не пересекаясь, – два этих процесса: с одной стороны, «по эту сторону» – мы сами, наша жизнь как таковая, и, с другой, «по ту сторону», бесконечный процесс репрезентаций – наши представления о себе и мире, которые, в действительности, есть лишь наш квалиа-мир. И если в реальной жизни – «по эту сторону» – все сложно, потому что тут царствуют разрывы, которые разделяют нас с другими людьми (с Другими), выбрасывая нас в одиночество, то в жизни отраженной – «по ту сторону» – как раз все неплохо, там есть Суверен, имеющий право на сокрытие разрывов. Там – в отражении – все возможно: субъект способен создать свою правду – сшить любые разрывы, я могу объяснить себе все, объяснив других (создав то, что я называю «возвратными гештальтами»); невозможно там только одно – истина, а потому и счастье.

И это удвоение – субъект, которого нет у компьютера, и без которого нельзя создать полноценный искусственный интеллект. Ведь нельзя же объяснить роботу, что символы Других означают Другое… Как? Если знак значит больше или меньше себя, он не значит ничего. Но не таковы наши – человеческие – знаки, наши знаки значат что-то «для нас» и что-то «для других». Сопряжение этих несоответствий и есть работа «субъекта» – причина его появление на свет и способ его существования в свете. Он – одна большая Сшивка, чего не может не знать и чего, по понятным причинам, не хочет признавать. Для этого, дабы снять этот внутренний конфликт, нам, кстати сказать, и нужна «диалектика», которая пытается рационализировать то, что в принципе является иррациональным. Поэтому авантюра с «диалектикой», конечно, заведомо (по итогу) обречена на провал, но в процессе она служит неплохим обезболивающим, порождая необходимые иллюзии решаемости неразрешимого противоречия. Вы можете представить себе компьютер, который страдает от того, что его не понимают, и он пишет сочинение в одно предложение: «Счастье – это когда тебя понимают»? Нет, это невозможно, а ребенок понимает это, по крайней мере, на интуитивном уровне, уже в дошкольном возрасте. Уже у ребенка есть то зеркало сознания, в котором он видит отражение себя как процесса (удвоение) и играет с ним свою жизнь, а у компьютера – только он сам, сам этот, его процесс, а потому для него невозможна игра между образом и прообразом, создающая наше сознание – нечто «человеческое, слишком человеческое».

Сопряжение этих несоответствий и есть работа «субъекта» – причина его появление на свет и способ его существования в свете. Он – одна большая Сшивка, чего не может не знать и чего, по понятным причинам, не хочет признавать. Для этого, дабы снять этот внутренний конфликт, нам, кстати сказать, и нужна «диалектика», которая пытается рационализировать то, что в принципе является иррациональным.

Такова природа субъективности – осознание (разной степени осмысленности) индивидуальности своего восприятия мира, то есть того, что другие люди воспринимают этот мир иначе, чем я. Думаю, что осознание это, рано или поздно, в той или иной степени рационализации, переживает всякий нормальный человек. Но всякий ли по-настоящему нормальный человек фактически осознает, что от того, как он воспринимает свой мир и как он живет в нем, зависит то, каким образом другие люди живут в своих мирах? И здесь, мне кажется, нужно быть последовательным и ответственным – нет, не каждый. Поэтому сейчас я возвращаюсь к образу «тени», который не менее значим для меня (а может быть и более), чем образ «зеркала».

Глядясь в свое психологическое зеркало, я вижу не себя, а лишь отраженный мною свет. И этот свет – есть не что иное, как взгляды других (тех, кто смотрит на меня), это такой «социальный» свет. Мое отражение в зеркале – это то, как я преломляю взгляды других людей на себя (нет сомнений в том, что мое отношение к себе есть реакция на отношение ко мне со стороны других людей). Но в этот же самый момент – когда есть источник света и препятствие перед ним (я сам) – я отбрасываю тень. И таким образом я влияю на этот «социальный» свет – я препятствую его прохождению через себя (я «граница мира» для Другого, как Он является «границей моего мира»), и так я влияю на этих других, влияющих на меня. Но замечаем ли мы, стоя перед зеркалом, свою тень? Если мы специально не зададимся этой целью, я думаю, это вряд ли вообще возможно – уж слишком в этот момент много вокруг нас других вещей, которые завладевают нашим вниманием, и прежде всего – наше собственное отражение в зеркале. То есть, естественным образом и спонтанно я не замечаю своего воздействия на других людей, что, конечно, не мешает существовать моей субъективности, но отсутствие этого знания, знания о моем влиянии на других людей, знания о своей «тени» не позволяет мне сформировать свою субъектность.

Скажу об этом еще раз, несколько иначе. Этот субъективный нарциссизм – я, разглядывающий свое отражение (репрезентацию) в зеркале, – позволяет мне быть социальным (функционировать в социальном пространстве), ведь это отражение – уже есть реакция на других. Но в этом ли состоит подлинная социальность, доступная человеку? Я не думаю. Более того, я ведь даже не себя разглядываю в этом психологическом зеркале, а их, преломленный мною, взгляд на меня. И если подлинный субъект – это то «третье», которое я искал на протяжении всего этого исследования, то реальная и подлинная социальность субъекта (его субъектность) – это не только его отражение, но и его тень – его, в значительной степени осознанное, влияние на других. Но как мы традиционно не замечаем собственной тени, стоя перед обычным зеркалом, так мы не замечаем (произвольно, естественным образом) и своего влияния на жизни (в широком смысле этого слова) других людей. Это наблюдение можно сделать только осознанно, целенаправленно, рационально, обращаясь к жизни других, уже зависящей от нас.

При этом, мы можем быть вполне искренне уверены в том, что поведение других людей продиктовано их внутренними мотивами (которые, зачастую, кажутся нам вполне понятными), не осознавая того, что эти их «внутренние мотивы», в значительной части, есть реакция на нас – на наше поведение, наши взгляды, нашу жизнь, что это и есть – наша тень. И именно в осознании этого фундаментального факта социального бытия и заключается, как я понимаю, основа подлинной субъектности субъектов: только осознавая себя, несущим ответственность за жизни других, я становлюсь истинным субъектом социальных отношений. Это не значит, впрочем, что я отвечаю за их поступки, а также это вовсе не значит, что способ моего влияния на других людей – это проповедь или агитация. Нет, совсем нет. Я влияю на других самим фактом своего существования, и ведь только когда я понимаю, что от того, как я сам строю это свое существование, зависит их поведение, я могу осознанно менять собственное (а не наоборот, как мы обычно думаем).

Если мы специально не зададимся этой целью, я думаю, это вряд ли вообще возможно – уж слишком в этот момент много вокруг нас других вещей, которые завладевают нашим вниманием, и прежде всего – наше собственное отражение в зеркале. То есть, естественным образом и спонтанно я не замечаю своего воздействия на других людей, что, конечно, не мешает существовать моей субъективности, но отсутствие этого знания, знания о моем влиянии на других людей, знания о своей «тени» не позволяет мне сформировать свою субъектность.

Иными словами, невозможно быть по-настоящему свободным, добросовестным или ответственным человеком лишь «для себя» или «из себя», «в пустом пространстве» – это иллюзия и идеалистическая чушь. Соответствующий мотив (императив) может быть продиктован только осознанием того факта, что соответствующее мое поведение – есть в этот же самый момент, своего рода, высказывание в отношении другого субъекта. Принято думать, например, что россияне страдают от недостаточности толерантности. Мне кажется это забавным. Да, мы, в большинстве своем, не обладаем достаточным психологическим инструментарием и навыками, необходимыми для того, чтобы поставить себя на место представителей каких-то других социальных групп – боимся, защищаемся, как следствие – демонстрируем агрессию. Но это отдельные, частные случаи сумасшествия (радикальный национализм, гомофобия и т.д., и т.п.), а в массе своей мы предельно толерантны. Когда это «нужно», мы легко можем «войти в положение» абстрактного человека – «понять и простить» его, так сказать. И мы делаем это с удивительной легкостью. Когда служители закона нарушают закон, рабочие производят бракованный продукт, пилоты самолетов выходят в рейс больными, учителя не учат, а врачи не лечат, мы риторически восклицаем – ну, а чего вы хотели, с такой-то зарплатой?! И в этот момент мы оправдываем не их (этих служителей, пилотов, учителей, врачей и т.д.), а самих-себя-на-их-месте – выписываем себе индульгенцию на подобное безответственное поведение. Да, нам не нравится, когда мы, в конкретных ситуациях, сталкиваемся с подобной безответственностью, но теоретически – «все понятно», «можно понять», а точнее – «я могу поступать так же».

Предыдущий текст, посвященный понятию «концепта», я закончил требованием понять слово «самостоятельность». На первый взгляд, ответ на этот вопрос должен формироваться в традиционной парадигме индивидуализма – «твоя жизнь в твоих руках, ты сам несешь ответственность за то, что в твоей жизни происходит, и отвечаешь ты не перед кем-нибудь, а перед самим собой». Но когда мы берем в оборот понятие «субъекта», без которого невозможно понять «самостоятельность», то оказывается, что парадигма индивидуализма напрочь лишена логики. Теоретически все, конечно, верно, только мы оперлись не на ту ногу – на субъективность, а не на субъектность. Субъективность и связанный с нею индивидуализм позволяет мне оправдать любое свое действие – хоть грабеж, хоть насилие, хоть убийство. Таковой может быть моя правда – и ничего ты с этим не поделаешь (мало ли как и чем я оправдываюсь?); впрочем, мне противостоит социум со своей правдой, и у него, понятно дело, могут возникнуть вопросы к моему поведению. И дальше мы пустимся в долгие рассуждения о том, кто тут прав, а кто виноват, где приделы, каковы границы и т.д., и т.п.. В итоге задача не получит решения, закольцовываясь на самой себе. Единственный способ вырваться из этого круга – опереться не на субъективность, а на субъектность, когда я не могу позволить себе быть безответственным, потому что это сделает безответственными других, когда я не могу быть беспринципным, потому что это сделает других беспринципными, когда я не могу быть внутренне несвободным, потому что это означает несвободу для всех остальных. Если я понимаю, что я – как «субъект» – есть социальное производное, то другого решения, кроме как строить свою субъектность, исходя из собственной социальности, у меня просто нет. Не из себя, а из них. Говоря же еще проще: я должен все это делать для них, чтобы получить это для себя – свою свободу, свою совесть, свою ответственность.

Да, мы, в большинстве своем, не обладаем достаточным психологическим инструментарием и навыками, необходимыми для того, чтобы поставить себя на место представителей каких-то других социальных групп – боимся, защищаемся, как следствие – демонстрируем агрессию. Но это отдельные, частные случаи сумасшествия (радикальный национализм, гомофобия и т.д., и т.п.), а в массе своей мы предельно толерантны.

Где-то год назад мы обсуждали возможность проведения ряда исследований по психологии современной молодежи с моим учителем, профессором Анатолием Николаевичем Алехиным (в свое время, примерно в такой же форме, как и я, он получал задания от Олега Николаевича Кузнецова). Анатолий Николаевич сейчас возглавляет кафедру клинической психологии в Санкт-Петербургском государственном педагогическом университете им. А.И.Герцена, поэтому такое исследование могло быть уместным. У меня же была гипотеза, что молодые люди, рожденные после 1981 года, а тем более в 90-х годах, должны радикально отличаться от предыдущих поколений системой организации своих социальных связей. Оставалось это доказать или опровергнуть.

Упомянутая гипотеза основывалась на том факте, что свойственный всем нам – человекам – иерархический (а проще говоря, социальный) инстинкт цементируется в подростковом возрасте. Понятно, что базовая конструкция иерархического инстинкта у представителей одного и того же вида идентична, но в онтогенезе, в зависимости от внешних обстоятельств, он может приобретать разные, зачастую причудливые формы. И критическим моментом фиксации этих основных структурных элементов иерархического инстинкта у данной конкретной человеческой особи, учитывая этапы развития нашего мозга (а развивается он до двадцати с небольшим лет), является период в промежутке между 10-тью и 14-тью годами. Если, грубо говоря, в этот момент психологическая структура подростка формируется в обществе, которое всячески демонстрирует уважение к авторитету, то «инстанция авторитета» в голове такого подростка сформируется. В будущем этим авторитетом может стать кто и что угодно – хоть Господь Бог, хоть Джон Леннон, хоть «вождь всех времен и народов», при этом, одно может меняться на другое, а то на третье, но главное, чтобы в голове, в принципе, имелось соответствующее «место», эдакий «Верх», верхотура, так сказать. Если же эти критические годы приходятся на такое положение дел в обществе, когда авторитет отсутствует – нивелируется, дискредитируется, бесконечно оспаривается и подвергается прочей редукции, то соответствующей «инстанции», того самого «места», в голове подростка не сформируется. Впоследствии он может считать кого-то более, а кого-то менее успешным, кем-то восхищаться, а кого-то презирать, но он никогда не будет чувствовать, что в мире есть нечто (некто, кто-то), владеющее сакральной истиной и потому, априори, обладающее над ним иррациональной властью.

Психика тех из нас, кто успел побыть пионером и вступить в ВЛКСМ, в указанный критический период формировалась в обществе «авторитетов», чьи портреты вздымались на черенках от лопат во время первомайских демонстраций, чьи речи звучали от имени «всего советского народа», чье тело, наконец, лежало в главной усыпальнице страны – в гранитном тадж-махале на Красной площади. И не важно, что все эти «товарищи» – живые и почившие – оставляли, возможно, желать лучшего, важно, что они занимали то самое, сакральное «место», этот «Верх», и формировали соответствующее «место» в наших подростковых мозгах. С начала девяностых все переменилось, на «то самое» место баллотировались разные граждане от «солнца русской поэзии» до Дмитрия Сергеевича Лихачева, от Андрея Дмитриевича Сахарова до генерала Лебедя, но все это уже, что называется, было в пользу бедных. Авторитеты были, да вышли все до одного: в обществе нашем не осталось «неприкасаемых», а потому сама его конфигурация поменялась. И подростки, заставшие эту фазу, оказались без соответствующего «места» в своих головах. Чем такая трансформация «массового сознания» чревата? Это вопрос, на который и должно было ответить предполагаемое исследование.

Не так давно я созвонился с Анатолием Николаевичем… Работа велась и большая – проективные тесты, специально адаптированные к задачам исследования, несколько направлений, сотни отчетов и проч., и проч..

- Данных много, пока обобщаем, - «отчитался» Анатолий Николаевич, - но предварительные выводы уже есть.

- И какие?

- Они говорят только о себе…

Тут надо, наверное, пояснить, что значит – «проективные тесты». Возьмем для примера адаптированный ТАТ (тематический апперцептивный тест). Это набор картинок, изображающих какие-то условные ситуации с участием нескольких персонажей: парень с девушкой в кафе за столиком; двое молодых людей идут по улице; гостиная, где девушка и зрелый мужчина задумчиво молчат, не глядя друг на друга; две девушки что-то оживленно обсуждают в студенческой аудитории, и так далее, и тому подобное. Испытуемому дается задача придумать историю – рассказать, что происходит на картинке в данный момент, какие события предшествовали этой ситуации и что будет после. Анализируя эти «истории», мы предполагаем, что человек рассказывает нам, конечно же, не о тех персонажах, которые нарисованы на картинке – это же просто абстрактные образы, а проговаривает свою жизнь (откуда еще ему черпать нарративы?). Он, как правило, идентифицируется с одним из героев и реконструирует свою жизнь «в предлагаемых обстоятельствах», или, если подходящего героя нет «в кадре», рассказывает о своих близких, которые могли оказаться в подобной ситуации, но самое главное – в этих историях формулируется его отношение к сверстникам, к родителям, педагогам, к представителям своего и противоположного пола, к ценностям и институтам. Хитрость здесь нехитрая – это способ услышать от человека то, что впрямую о себе и своих отношениях он не скажет, по большому счету, даже не может сказать, потому что не рефлексирует их в достаточной для этого степени.

И вот представьте себе, что я слышу этот ответ – «они говорят только о себе». Конечно, мы с Анатолием Николаевичем потом долго обсуждали детали, разные аспекты, но суть дела именно такова – у современного молодого человека в пространстве жизни отсутствуют другие люди. Не просто Другие с большой буквы – что-то такое сложное и непонятное, «из области фантастики», а просто, вообще – другие, какие-либо. Глядя на картинку ТАТ, где, кроме героя, с которым молодой человек может себя идентифицировать, присутствуют другие фигуры (люди, лица, субъекты – как угодно их назови), он – этот молодой человек – описывает только собственные чувства, переживания, в общем – свою ситуацию. Когда я сам, раньше, еще на своих однокурсниках апробировал этот тест, мне приходилось слышать разное, но в историях, кроме самого «главного героя», всегда присутствовали другие люди, которые чего-то хотели, что-то себе думали, что-то из себя представляли. И именно это давало мне подлинное представление о человеке, проходившем этот тест – эти его проекции, доминанты, фигуры на фоне, возвратные гештальты. Потому что человек может быть понятен тебе только тогда, когда он ты знаешь, что он сам понимает (или не понимает) в других. Если он не способен их, более менее точно понять – это плохо. Но если их просто нет – как быть?.. И как мне строить свою субъектность «из них», если я для «них» отсутствую как класс? Вообще, одни для других не существуют? Ху из ху? – в таком случае, как выразился в свое время Михаил Сергеевич Горбачев.

В связи со всем этим, мне совершенно очевидно, что мы входим в новую социальную реальность, параметры которой нам принципиально неизвестны. Еще более смущает тот факт, что, не разобравшись с прошлыми проблемами – например, недостаточностью субъектности субъектов, мы сталкиваемся с новыми, куда более серьезными вызовами – что такое теперь хваленый «индивидуализм», как нам формировать свою «самостоятельность» во все более и более аутизирующемся мире, и в чем, прошу прощения, «смысл жизни», когда на дворе царствует безыдейная идеология? И я спрашиваю себя – не звучит ли теперь вопрос «Кто я?» еще более драматично, чем прежде?..

Далее я вспоминаю о том, как Мишель Фуко строил свою «генеалогию субъекта»: он делал это, анализируя тексты античных авторов. Вероятно, генеалогию современного субъекта надо строить на анализе глянца и интернет-сайтов (я уже иронизировал на этот счет по поводу анализа современной популярной психологической литературы). Но мне почему-то кажется, что наши «античные тексты» – это, все-таки, не твиттер-сообщения (в которые укладывается и глянец, и интернет-ресурсы, и даже все современное телевидение), а кино – исторически уже сложившийся жанр массового искусства, так или иначе, проговаривающий современного человека. Чем, по большому счету, «Матрица» братьев Вачевски отличается от «Илиады» Гомера? Ничем – та же мифология героев. И вот что говорит гуру современного Голливуда Нил Ландау (автор книги «101 вещь, которую я выучил в кино-школе», сценарист и скрипт-консультант «Парка Юрского периода», «Человека-паука», «Молодые и Дерзкие», «Мелроуз плейс» и многих других), побывавший в прошлом году в Москве: «Голливуд экспортирует не спецэффекты, а идеологию. Идеологию, что каждый человек может заглянуть внутрь себя, понять, кто он, и найти в самом себе силы, чтобы изменить свою жизнь и добиться того, чего он хочет». Элементарный лингвистический анализ этого высказывания свидетельствует о том, что Голливуд, покоривший, и видимо не случайно, весь земной шар, занят проблемой «субъекта»: «заглянуть внутрь себя», «понять, кто он», «найти в самом себе». Только вот главное слово здесь, хотя возможно из конструкции фразы это и не следует, не «себя», «себе», «самом», а «хочет».

И не является ли, в этой логике, вопрос «Кто я?», если смотреть в корень, вопросом – «Чего я хочу?»? Или как мы еще любим говорить – «Чего я хочу на самом деле?», имея в виду, что с желаниями у нас все непросто – они, будучи «нашими желаниями», могут быть, в действительности, настоящими и ненастоящими (то есть, опять-таки, «нашими» и «не нашими»). В конце концов, как бы мы не лелеяли идею «субъекта», «субъективности», «субъектности», желание (понятое широко – как потребность, необходимость, влечение, страсть) – это то, что стоит вначале меня, я с него начинаюсь. Даже самого «субъекта» в себе, как мы только что выяснили, я формирую в себе именно для того, чтобы он мог, когда я сталкиваюсь с «миром других», удовлетворить мое «хочу». Более того, в тот самый момент, когда он – этот «субъект» – во мне возникает (к трем годам), он сразу возникает на почве терзаний «хочу-не-хочу», ведь главный признак этого кризиса формирования личности – негативизм (ребенок говорит на предложение взрослого «Нет!» даже тогда, когда сам этого хочет). То есть, «субъект» зарождается там, где я впервые отрекаюсь от своего желания. Так может быть с ним, нам и стоит разобраться?..

Элементарный лингвистический анализ этого высказывания свидетельствует о том, что Голливуд, покоривший, и видимо не случайно, весь земной шар, занят проблемой «субъекта»: «заглянуть внутрь себя», «понять, кто он», «найти в самом себе». Только вот главное слово здесь, хотя возможно из конструкции фразы это и не следует, не «себя», «себе», «самом», а «хочет».

ИЗ ЛИЧНОГО АРХИВА: «Я И ЛЕНИН»

Однажды, во время нашей второй или третьей встречи, я сказал Михаилу Сергеевичу Горбачеву:


– А знаете, Михаил Сергеевич, мы ведь с вами встречались уже. Давным-давно!

– Только никому об этом не рассказывай! – тут же заговорщицким тоном отшутился последний генсек. Потом посмотрел на меня пристально, и через мгновение природный интерес первого и последнего Президента СССР взял свое: – А когда?

– 7 ноября 1990 года, – отрапортовал я. – Вы стояли на трибуне Мавзолея, а я смотрел на Вас из парадного строя…


Михаил Сергеевич не дослушал.


– Это когда Борис мне эту провокацию устроил! – вскинулся Горби, развернулся и со мной уже разговаривала исчезающая в дверном проеме спина: – Даже вспоминать противно! Не хочу! Всё!


А мы ведь говорили с ним и о Форосе, и о самолете Матиаса Руста, и о Рейкьявике, и о Беловежской пуще, распаде СССР... Тяжело, непросто об этом воспоминать. Но почему такая реакция именно на эти события двадцатилетней давности?

1990 год был годом так называемого «парада суверенитетов», то есть фактического развала СССР. События 91-го лишь юридически оформили то, что уже по факту случилось в 90-м. И хотя меня, как и других моих сверстников, интересовали в эти годы, как вы понимаете, проблемы совершенно другого рода, куда более приятного, все эти «парады» я, как и остальные, прекрасно чувствовал на себе.

Помню, как однажды все наши офицеры, словно по команде, обнаружили в своих почтовых ящиках письма с личными угрозами – мол, ты, такой-то и такой-то, сволочь, мы тебя, коммуняку, на британский флаг. И тогда я впервые увидел на лицах своих командиров страх. Нет, они боялись не угроз, они просто не могли понять – как такое вообще может быть?! Получить домашние адреса кадровых военных в СССР было не так-то просто… Предательство? А еще через неделю вооруженные цепями и прутьями анархисты пытались взять штурмом спальный корпус Нахимовского училища. Офицеры забаррикадировали нас в здании и даже не подпускали к окнам, которые изрядно пострадали в тот день от «шальных камней». Однажды, я сам поздним вечером, возвращаясь из увольнения, получил в глаз от каких-то радикалов, посчитавших мое желание служить в Советской армии – что «доказывал» факт моего военного обмундирования – «предательством Родины». Это, вообще говоря, были смутные годы.

События 7 ноября 1990 года я вовсе помню до мельчайших подробностей – они всплывают в памяти, словно стоп-кадры военной кинохроники. Это был последний парад Советской армии «в ознаменование 73-й годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции». Ранним утром первый снег покрыл нежным белым покрывалом плац учебки, в спортивном зале которой, уставленном трехъярусными койками, оба наших батальона – больше четырехсот человек мальчишек – и квартировали. В столицу нас привезли заранее. Каждодневные репетиции начались еще в Ленинграде, а в Москве строевые занятия и вовсе заменили учебу – с самого утра мы, под бой барабанов, в дождь и холод, топтали асфальт Тушинского аэродрома. Ближе к ноябрю начались «ночные репетиции»: нас привозили на Красную площадь, освященную прожекторами, расставляли полками и батальонами, и начинались бесконечные «приветствия», «Ура-Ура!» и «проходы».

И вот, наконец, итог этого многомесячного марафона…

Нагрузки были изнуряющими, психологическое давление – нечета нынешней ответственности военнослужащих перед своим командованием, а кормили нас скверно, мы банально недоедали. Поэтому, когда машина с командующим парадом на борту подкатила к нашему, совместному с суворовцами, полку, и строй рявкнул – «Здравие желаем…!», на этом «Здравие» трое человек во второй шеренге, прямо передо мной, упали в обморок. В наших парадных белых перчатках на такой случай были припасены ампулы с нашатырём, а за Лобным местом, где мы как раз стояли – прятался «запас». Потерявших сознание ребят спрыснули нашатырем и передали по рукам, а их место занял резерв. К моменту, когда слово взял Михаил Сергеевич Горбачев и заговорил о «Великом Октябре» с «Перестройкой», мы стояли, не шелохнувшись, на промозглом осеннем ветру уже более двух часов. Наконец, долгожданное: «Парад! На одного линейного дистанции! Первый батальон прямо! Остальные направо!». И заиграла музыка.

Мимо Мавзолея мы шли под «Варяга».

«Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает…».

«Провокацию Бориса» мы прочувствовали на себе через каких-то десять-пятнадцать минут. Обширные кварталы, прилегающие к Красной площади, были оцеплены – ни души, ни единого человека на улице, лишь в дворовых арках стояли «люди в штатском». Мы шли по Ильинке, чеканя шаг большой колонной. Звук ударов гулко отражался от стен, казавшихся пустыми домов. Раздалась команда: «Песню за-пе-вай!». И хор мальчишеских голосов грянул: «Ах, Ладога, родная Ладога! Метель и шторм, и грозная волна! Недаром Ладога родная “Дорогой Жизни” названа!». Мы возвращались домой. Командировка закончена. Долг выполнен. Странное счастье-свобода разливались по сердцу… Но допеть до конца про «Дорогу Жизни» нам не удалось, последний припев застрял в горле, когда мы вылетели своим строем на ближайшую площадь.

Весь Китай-Город был буквально запружен людьми – они стояли и, казалось, одновременно двигались пестрой, неспокойной, неструктурированной массой. С какими-то крестами, хоругвями, плакатами, флагами всех расцветок и цветов, кроме красного. И эта толпа буквально взвыла, когда мы оказались на площади:


– Матросики, бейте коммунистов!


Я машинально оглянулся на своего командира взвода – Александра Владимировича Долгова. Он – коммунист, как и мой отец, и мои деды. А еще он основатель культового журнала «Rock-Fuzz», который выйдет в свет в марте грядущего – 91-го – года (я понесу в типографию гранки его первого номера). Именно от капитана III ранга Долгова – офицера, прослужившего девять лет на АПЛ, я узнал, на занятиях по «культурно-эстетическому воспитанию», о The Beatles, Led Zeppelin и Pink Floyd. Они все, эти замечательные наши офицеры были коммунистами… Такая была страна.


– Бейте! Бейте коммунистов!


В общем шуме площади невозможно было расслышать голос. Я только увидел, как разомкнулись губы Александра Владимировича, и я отчетливо прочел по ним…

«Бегом, марш!»

И мы побежали. Сквозь ревущую толпу.

Милиционеры, пытаясь держать узкий коридор, сцепились руками. Я видел боковым зрением, как они, словно какие-то рыбешки, запутавшиеся на неводе, изгибались под напором толпы.

Мы бежали вдоль Ильинского сквера. Грузились в автобусы, как школьники, которыми мы, впрочем, и были, пойманные за воровством колхозных яблок.

Мы бежали прочь от Красной площади.


Из той командировки мне запомнились два «кульпохода».

Один – когда мама приехала на день в Москву, чтобы меня отпустили в увольнение – и мы с ней пошли в недавно открывшийся на улице Горького ресторан «McDonalds», первый в СССР. Тот чизбургер с картошкой-фри – самое вкусное, что я ел в своей жизни. Меня отпустили всего на несколько часов, большую часть которых мы и провели в этой длинной очереди за бутербродами – она была колоссальной, как та, когда-то, что тянулась к Мавзолею Владимира Ильича Ленина.

В сам Мавзолей очереди теперь не было. Хмурым, холодным октябрьским днем, не по своему внутреннему побуждению, а по приказу, я снова спускался по этим ступеням в темноту главной залы… Мы шли строем, все одинаковые – в черных бушлатах, коротко стриженные, держа в руках бескозырки с надписью «Нахимовское училище». Спустя всего год я буду дневать и ночевать в анатомичке и настолько свыкнусь с мертвой человеческой плотью, что смогу закусывать коврижкой из ЧПОКа в компании с покойником, или, готовясь к очередному зачету, хранить части человеческих тел хоть в портфеле, хоть в прикроватной тумбочке. Но сейчас мне предстояло первый раз в жизни увидеть настоящий труп. От этого было не по себе.

То, что он мертвый, стало понятно сразу: неестественное восковое лицо, покрытое топорщащейся растительностью, кисти рук, словно сделанные из пластика… В каком-то странном, неловком, словно покосившемся аквариуме лежало маленькое тельце умершего почти 70 лет назад человека.

Эти две наши с ним встречи разделяли каких-то четыре года, и два разных человека. Первый был мертвым, который пришел к вечно живому, второй был живой, который навестил мертвеца. И честно сказать, я не знаю, кто из тех двух «меня» был лучше – один был счастлив, потому что он знал, как ему жить, второй был опустошен и не знал, чему верить. Но правда состоит в том, что если тебе открылся ты сам – как угодно, пусть даже ценой утраты всяких, даже самых замечательных иллюзий – этим «ты» тебе придется заняться.

http://boltsandnuts.ru/community/analytics/2012/05/12/analytics_157.html

Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки