Сайт не поддерживается

II параграф: покойник номер два

Статья из цикла "Предложения по способам думать. От теории поступка к поступку как действию". Проект "Болты и Гайки", 2012 год

Второй параграф: покойник номер два.
Только что мы рассмотрели «философского субъекта» – дело ясное, что дело темное. Но есть субъекты более приземленные, из плоти и крови, так сказать, – мы с вами, например, граждане Российской Федерации. Ведь, хотя субъектов, как мы могли заметить, и хоронят, мы с вами до странности натужно продолжаем жить. Мы мыслим, чувствуем, что-то делаем, наше ментальное поле густо, чуть не сказал – унавожено, заправлено самой разнообразной информацией. Кроме того, мы, хоть и не задумываемся об этом специально, с относительной легкостью способны ответить на вопрос «Кто я?». То есть, все, вроде как, неплохо с субъектом как таковым.
В отличии от стоиков и прочих античных товарищей мы, конечно, не занимаемся сознательным и целенаправленным производством собственной субъективности – не распространены у нас соответствующие практики. Однако, она-таки производится – сама собой, в каком-то смысле по умолчанию. Мы воспринимаем информацию, перерабатываем ее, делаем ее частью себя. Так может быть, правы были классики, утверждая, что «бытие определяет сознание»?.. Но тогда о какой субъективности может идти речь? В свое время, следуя заветам как раз этих самых классиков, из меня сделали, например, прекрасного «юного ленинца», рука, как говорится, не дрогнула. В анкетах вплоть до 8 класса, отвечая на соответствующий вопрос, я вполне искренне писал, что хочу быть похожим на Владимира Ильича. Чем не производство субъективности? Очень даже… Но какое я, как «субъект», имел к этому отношение? И весьма сомнительно, чтобы у меня был выбор. Но нет ли у нас иллюзии, что теперь, в отличии от тех «застойных времен», он, вдруг, появился?
Правда, быть может, мы – лишь заведенные машинки со сложным программным обеспечением, а искомый в нас «субъект» – только иллюзия и не стоит тут зря волноваться? Может быть, вся наша хваленая субъектность – есть лишь объективность, перенесенная внутрь, пусть и творчески переработанная (мозг, все-таки у нас о-го-го какой конструкции!)? Вот уже и Apple прошила iPhone «помощницей Siri», которая вполне разумно общается с обладателем телефона. Чем мы хуже, а точнее – лучше? И если раньше Людвиг Витгенштейн мог сказать, что ответ на вопрос «Могут ли машины мыслить?», исходя из обыденного словоупотребления, очевиден и отрицателен, то теперь, боюсь, такой фокус, из-за этой самой милашки Siri, не пройдет. Да и само словоупотребление в этой части заметно меняется – кто не видел айтишника, разговаривающего с компьютером как с живым существом, с субъектом?


В связи со всем этим, быть может, нам имеет смысл как-то насторожиться? Осуществить «заботу о себе»? Как-то же надо в этом бурном потоке лавировать, а то унесет нас куда-нибудь совсем не туда. Но, впрочем, кто будет лавировать? Кого – нас? Куда – не туда? И возможна ли вообще сейчас такая «забота о себе»? О нас?

Лицо и предмет.

Кросс-культурные исследования, ставящие своей задачей сравнение психологических особенностей представителей разных стран и национальностей, – дисциплина относительно новая, весьма занятная, а в свете объявленного «провала мультикультурализма» и нашего собственного растущего национализма, еще и крайне актуальная. Представители разных стран, народов и этнических групп очевидно имеют какие-то свои психологические особенности. Уверен, что вам не раз, например, приходилось наблюдать «стайки» японцев, которые всюду передвигаются забавными пионер-отрядами. Для европейца такое поведение кажется странным – мы не привыкли к такой «близости». Но удивляться тут нечему, если учесть, что так называемое «личностное пространство» (субъективно комфортное расстояние между двумя людьми) у азиатов почти в два раза меньше, чем у европейцев. Или например, язык: в одних языках есть личные обращения «ты» и «Вы», а в каких-то нет, а в каких-то, например, в том же японском, существует несколько степеней уважительного «Вы». Понятно, что люди, живущие соответствующим языком, по-разному ощущают и социальный мир, и себя в нем. Говорят даже, что если японские бизнесмены сразу же не обменяются визитными карточками, они не могут начать разговор – так им важно понять, с каким «ты», «Вы» или «ВЫ» они имеют дело[1]. Причем, таких примеров множество, хотя некоторые исследователи считают, что фактические отличия между представителями разных культур и национальностей, на поверку, не столь уж значительны – мол, мужчина и женщина одной культуры и национальности куда больше отличаются друг от друга, чем представители разных этносов. Впрочем, если учесть бездну, разделяющую мужскую и женскую психологию, может быть и не стоит пренебрегать спецификой разных культур?..


Но вернемся к нам грешным – к россиянам, и поговорим как раз о языке, если уж об этом зашла речь. Был у нас такой ординарный академик по Отделению русского языка и словесности Императорской академии наук – Василий Андреевич Жуковский, тайный советник, воспитатель будущего императора Александра II, близкий знакомец Александра Сергеевича Пушкина. И вот какое любопытное высказывание этого академика русской словесности попалось мне на глаза: «Например, в нашем философическом языке, – пишет Василий Андреевич, – столь еще бедном определенными техническими выражениями, недавно начали употреблять слова: субъект, субъективность, объект, объективность, и эти слова получили уже у нас некоторое право гражданства от употребления; но в них звучит что-то для нас чужое. […] Сделаем однако опыт. Мне кажется, что слово субъект может быть заменено словом лицо, а слово объект словом предмет. Таким образом, понятие субъективное, которого содержание составляем мы сами, можно назвать определительнее понятием личным, а понятие объективное, которого предмет вне нас, перед нами, перед лицом нашим, может быть названо понятием предметным, предличным»[2]. Вполне логично, согласитесь. Но не является ли осуществленная Василием Андреевичем подмена терминов столь уж безобидной? И имеем ли мы дело с прихотью отдельно взятого академика, или перед нами нечто большее?


Причем, таких примеров множество, хотя некоторые исследователи считают, что фактические отличия между представителями разных культур и национальностей, на поверку, не столь уж значительны – мол, мужчина и женщина одной культуры и национальности куда больше отличаются друг от друга, чем представители разных этносов. Впрочем, если учесть бездну, разделяющую мужскую и женскую психологию, может быть и не стоит пренебрегать спецификой разных культур?..


Действительно, как показывают исследования – например, представленные в статье Николая Плотникова «К истории понятия субъект в русской мысли», где я и нашел представленную цитату, – случай этот, мягко говоря, не единичный, и судьбу понятия «субъект» в российской культуре, действительно, не назовешь счастливой. Только что я возмущался, что, мол, некоторые европейские товарищи позволяют себе бессовестно превращать «субъект» в «объект», но в российской традиции об этой инверсии и речи быть не могло – тут другой судьбы у «субъекта» просто не было! Как пишет тот же Николай Плотников, у нас «“субъект” мыслится преимущественно как предмет», «как “отдельный человек”, правда, в абстрактно-пассивном аспекте», «причем в семантике слова “субъект” наблюдается переход от нейтрального обозначения человека как предмета наблюдения к обозначению, содержащему неодобрительную, ироничную, осуждающую оценку»[3].

За примерами далеко ходить не надо, вот «Преступление и наказание» Федора Михайловича: «Зачем же я вам понадобился? Ведь вы же около меня ухаживали? – Да просто как любопытный субъект для наблюдения», или рассказ Антона Павловича: «У всякого свое самолюбие есть! Я хоть и маленький человек, а все-таки я не субъект какой-нибудь и у меня в душе свой жанр есть! Не позволю!». Да, вся наша самобытность, кажется, как раз вот в этом «жанре», а не в нормальной и здоровой субъективности… И есть в этом уничижительном отношении к понятию «субъекта», в этой невротической попытке снять его, заменить на какое-то невнятное «лицо», абстрактный «предмет», никакого «индивида», согласитесь, нечто весьма и весьма симптоматичное.


«Субъект» в западно-европейской философии – это, как ни крути, все-таки, нечто мыслящее. И в этой мыслящей природе «субъекта» как такового вся суть вопроса, так сказать. «Мыслю – значит, существую», – банально, может быть не совсем верно, но какова интенция?! Или старый сократовский труизм – «я знаю то, что ничего не знаю», тоже, наверное, не бог весть что, но и тут про «мыслю» того самого «субъекта». Что мы, как субъекты, представляем из себя без этого «мыслю», «знаю», «понимаю», «осознаю»? Впрочем, русскую философию этот, риторический, по сути, вопрос, не смущает: «Момент непосредственного бытия, – пишет наш замечательный Семен Людвигович Франк, – есть более существенный и первичный признак душевной жизни, чем момент сознания»[4]. Да, это вам не Декарт Рене. И так во всем: не «субъект» и «сознание» правят бал в истории русской философии, да и ментальности как таковой, а «личность» и «душа» – красивые, художественные понятия, но вне всякой логики и строгости определения. Не жалуем мы это «мыслю», причем, особенно в такой – рефлексирующей – функции, обращенности на самого мыслящего.


За примерами далеко ходить не надо, вот «Преступление и наказание» Федора Михайловича: «Зачем же я вам понадобился? Ведь вы же около меня ухаживали? – Да просто как любопытный субъект для наблюдения», или рассказ Антона Павловича: «У всякого свое самолюбие есть! Я хоть и маленький человек, а все-таки я не субъект какой-нибудь и у меня в душе свой жанр есть! Не позволю!». 

И как тут не вспомнить Макса Вебера с его анализом протестантской этики, а точнее говоря протестантской культуры, а еще точнее – этоса протестантизма, организующего современный «Запад»? Знаменитый исследователь «протестантской этики и духа капитализма» говорит в одноименном эпохальном труде, по сути, о формировании новой субъектности, и в основе его анализа как раз «рациональное жизненное пове­дение» (и в части «профессионального призвания», и по части «христианской аскезы», да и вообще). Подводя итог своей легендарной работе, Макс Вебер пишет: «Наша за­дача сводится к следующему: показать значение аске­тического рационализма для социально-политической этики, сле­довательно, для организации и функций социальных сообществ — от религиозных собраний до государства. Далее мы предполагали исследовать отношение аскети­ческого рационализма к рационализму гуманистиче­скому, его жизненным идеалам и культурным влия­ниям. Затем — к развитию философского и научного эм­пиризма, к развитию техники и духовных ценностей куль­туры (курсив мой – А.К.)»[5]. Макс Вебер признает, что, конечно, в современном ему обществе и «христианская аскеза», и даже «профессиональное призвание» убывают, растворяются, сходят на нет, но рационализм, свойственный прежде и тому, и другому, остается, являясь, фактически, оплотом современного западного общества и, отсюда, самой субъектности его субъектов.

Но все ведь это мелко, если по-нашему. Нам как-то неловко быть рациональными, как-то это не по православному, что ли… Вот и великий отечественный физиолог Алексей Алексеевич Ухтомский (хотя казалось бы!), знаменитый открытием феномена доминанты, пишет: «Надо признать, что это все-таки занятие господина Голядкина: “поиски самого себя”, или “успокоение в себе”, или “обретение счастия в себе самом”! Неужели же вся жизнь прошла и истрачена под этим флагом – таким скудным и приземистым!»[6]. То есть, не хороши эти «поиски самого себя» – не тот масштаб, как говорит батюшка Иван Охлобыстин, нет широты, понимаешь ли, космизма должного! Но если посмотреть пристальнее? Если поискать прежде «себя», а затем уже к космизму двигаться – нет? Нет, не наш метод.


Нам подавай, если субъекта, то с «Лицом» и «Ликом», а если сознание, то непременно какое-нибудь «Соборное». Другой у нас путь: «Сознание обще всем нам, – пишет князь и философ Трубецкой Сергей Николаевич, – и то, что я познаю им и в нем объективно, т. е. всеобщим образом, то я признаю истинным — от всех и за всех, не для себя только. Фактически я по поводу всего держу внутри себя собор со всеми. И только то для меня истинно, достоверно всеобщим и безусловным образом, что должно быть таковым для всех. [...] Сознание не может быть ни безличным, ни единоличным, ибо оно более чем лично, будучи соборным»[7]. О чем пишет этот прекрасный человек, я понять не могу, но масштабность очевидна – точно совершенно, что наш размер. А еще очевидно, что не до «субъекта», так сказать, при таком-то масштабе!


«И если в результате многочисленных попыток разрешить кантовскую проблему в западноевропейской философии на исходе ХХ века получает распространение тезис о “смерти субъекта”, – завершает свое исследование Николай Плотников, – то можно сказать, что в истории русской мысли “субъект” так и не родился»[8]. Покойник №2. Абортированный, так сказать…

Генеалогия отсутствия.

«Станет ли наконец философия в России действительным знанием, достигаемым методическим трудом и школою, а не «полезным в жизни» миросозерцанием «всякого интеллигентного человека», станет ли она также общим культурным сознанием, преображенным в себе и преображающим быт и жизнь человека?»[9] – в этом вопросе Густава Густавовича Шпета то ли грустная ирония, то ли и вовсе трагедия.., не могу понять. Знаменитый его «Очерк развития русской философии» – 1922 год, девяносто лет прошло, а актуальность не утрачена. И совершенно очевидно, что для положительного ответа на поставленный вопрос необходим «субъект» – тот, кто концептуализирует реальность, посредством интеллектуальной деятельности, «проблематизирует» ее через себя самого, формирует на основе этого «техники» и «практики себя» (в терминологии Мишеля Фуко).


И вот тут хочу поделиться личным переживанием, случилось давеча… По случаю 20-летия распада СССР, «Financial Times» готовит специальный номер, посвященный современной России (даже страшно представить, что они там напишут), и каким-то образом я попал в орбиту интересов корреспондента, отвечающего за материал о российском телевидении и, в частности, о реалити-шоу. Собственно, пришла ко мне эта милая девушка – Кортни Уивер, спрашивала про «Дом-2», про «Фабрику звезд», «Последнего героя», а потом поинтересовалась – мол, а вот ваша программа, «Доктор Курпатов» (была такая, правда), чем она отличалась от программы «Доктор Фил» (последняя, спродюсированная Опрой Уинфри, уже который год подряд бьет все возможные и невозможные рекорды телесмотрения на американском телевидении)? И я задумался... Крепко.


Мы ведь, поначалу, на нее даже ровнялись. Помню, когда я посмотрел первый выпуск «Доктора Фила», то сказал Роману Петренко, гендиректору ТНТ, моему крестному отцу на телевидении: «Какая хорошая программа! Жаль только, что никогда ее не будет смотреть наш российский зритель»... И мы действительно делали совсем другую программу. Совсем. По смыслу, по интонации, с другим посылом, хотя внешне она, конечно, была похожа на крепко сбитый телевизионный формат американского «доктора». Так что, на вопрос о сходствах и различиях с «Доктором Филом» мне приходилось отвечать не один раз. Тогда я говорил, вероятно, что, мол, для россиян, в отличии от американцев, это в принципе другого рода зрелище – у нас зритель пока только привыкает к фигуре психотерапевта, приглядывается к нему, как к неведомой зверушке, пытается понять, что это за метода такая и кто он вообще сам – этот психотерапевт. А Штатах – дело другое, там эта практика не в новинку, поэтому, с места в карьер, ждут от тв-псих-проповедника анализа, рекомендаций – вперед и с песней. Но тогда, отвечая на этот вопрос, я не готовил текст о «субъекте», причем, о том, что «покойник №2»…

Так что, на вопрос о сходствах и различиях с «Доктором Филом» мне приходилось отвечать не один раз. Тогда я говорил, вероятно, что, мол, для россиян, в отличии от американцев, это в принципе другого рода зрелище – у нас зритель пока только привыкает к фигуре психотерапевта, приглядывается к нему, как к неведомой зверушке, пытается понять, что это за метода такая и кто он вообще сам – этот психотерапевт.

Видимо поэтому, сейчас этот ответ внутренне меня никак не устраивал, что-то было в нем не так. И в уме, вдруг, с удивительной отчетливостью всплыла ярко-красная обложка книги того самого «доктора Фила» – Филиппа К. МакГроу, на которой крупными буквами было выведено «В поисках своего подлинного “Я”». «Научитесь брать управление жизнью на себя и удерживать его. Жизнь – долгий путь, и вы каждый день за рулем», «Предельно проясните свои желания и цели. Сделайте свой ход», «Признайте и возьмите на себя ответственность за свою жизнь и свои действия. Осознайте свою роль в создании тех результатов, которые и есть ваша жизнь», – и это только самый краткий список случайно вырванных цитат из «доктора Фила»[10]. Но как это или нечто подобное сказать русскому человеку, чтобы он не стукнул тебя в ответ чем-нибудь тяжелым?..

Впрочем, я с равным успехом мог бы подумать не только о «докторе Филе», но и, например, о «7-ми навыках высокоэффективных людей» Стивина Кови, и о Говарде Гарднере с его «мыслительными стратегиями», и о Стиве Павлина с его «смыслом жизни за 20 минут», и о, черт знает, ком еще... Причем, все это – натуральные бестселлеры. Достаточно сказать, что упомянутая книга Стивина Кови 220 недель держалась в списке бестселлеров «New York Times», по миру продано более 20 миллионов ее экземпляров, а автор назван журналом «Тime» одним из 25 самых влиятельных людей в США. И вот за какие «прозрения» вся эта нешуточная слава: Стивен Кови рекомендует своим читателям быть проактивными, сосредоточиться на самом главном, четко видеть перед собой цели, действовать синергетично, создавать, как он говорит, «континуум зрелости»[11]. Ну, не смешно? В приюте для убогих с такими номерами выступать. О чем он вообще говорит – возьмите себя в руки и принимайтесь за работу, да? Типа, каждый сам кузнец своего счастья? Ага. Понятно. А фокус в чем? Нет фокуса? Да-с...


Нет, не для нас эта песня. У нас в лидерах книжных бюллетеней – «фея» (у нее прямо так на визитке и написано) Наталья Правдина с волшебным фен-шуем, Валерий Синельников с «законами Вселенной», и, например, «трансерфинг реальности» Вадима Зеланда. То есть, или бело-черная магия («и никакого мошенничества»), или, на худой конец, метафизическая дичь, иррациональность и мракобесие. Все это, конечно, не значит, что там, у них, за кордоном, нет подобного рода безумия – одна Луиза Хей чего стоит! Но это же вопрос пропорций, и там это «чудо» локально, а рациональность – и в объеме, и по силе влияния, и просто по популярности – несопоставимо более успешна, а главное – востребована. И если одни, под разными соусами, предлагают всяческие завораживающие чудеса – жаба на унитазе, магические амулеты, «живая» и «мертвая вода» или загадочные «мыслеформы», то другие, например, Стивен Кови, бесконечные рациональные дефиниции – «продукт и источник», «реактивность и проактивность», «круг значимости и круг влияния», «принципы и парадигмы», «управление и руководство», «альтернативные центры» и т.д., и т.п., то есть – самосознание и рефлексия, личная ответственность и предельная рациональность.


«Научитесь брать управление жизнью на себя и удерживать его. Жизнь – долгий путь, и вы каждый день за рулем», «Предельно проясните свои желания и цели. Сделайте свой ход», «Признайте и возьмите на себя ответственность за свою жизнь и свои действия. Осознайте свою роль в создании тех результатов, которые и есть ваша жизнь», – и это только самый краткий список случайно вырванных цитат из «доктора Фила»

Поэтому, если бы мы были Мишелем Фуко будущего, и занимались бы генеалогией современной субъектности по этим текстам (как он реконструировал античную субъектность по текстам античности), то выводы для россиян были бы весьма и весьма неутешительными. Тут один подход субъектный, а другой – наоборот, антисубъектный: нас – россиян – интересует, как чудесным образом преобразовать «внешний мир», а там, на «загнивающем Западе» человек занят вопросом, как разумным образом изменить самого себя, чтобы стать успешным в этом самом «внешнем мире». Интенции, мягко говоря, прямо противоположные: одном случае, субъект ощущает самого себя, опирается на самого себя и действует из самого себя, а в другом – «внешний мир» определяет все и вся, от начала и до конца, в общем, «Судь-бааа…», - как говорил один российский юморист, избранный впоследствии губернатором.

И знаете, возможно, я не был бы столь категоричен, если бы считал, что этот мой анализ касается исключительно некой ограниченной группы безумных читателей Правдиной, Синельникова и Зеланда. Но мне ведь и самому Стивин Кови кажется не вполне серьезным персонажем, не говоря уже о Гарднере или Павлина. Они, на мой взгляд, односложны, а во мне, мне так кажется, есть объем – и второе дно, и третье, а то и четвертое с пятым. Не все так со мной – россиянином – просто... Нельзя меня вот так взять на понт – мол, а ну давай, будь субъектом, наконец! Позаботься о себе! Ага, не на того напали! Я слишком сложен для такой примитивной инструкции. Тут, как говорится, надобно еще поглядеть… А может, и правда, американцы – все сплошь идиоты, а у нас «загадочная русская душа»? Допускаю, что и такой подход к оценке указанного парадокса возможен. Но не скрывается ли за таким количеством нашего донья, факта самой обычной пустоты, то есть фактического отсутствия этого самого, искомого «дна», то есть «субъекта». Иначе говоря: что если вся эта наша кокетливая «сложность» – не более, чем невротическая компенсация отсутствия, прошу прощения за каламбур, нашего онтологического «присутствия» (как сказал бы Мартин Хайдеггер)?

Так что, после долгой паузы, я сказал этой милой девушке-журналистке из «Financial Times»: «Американцы обращаются к доктору Филу с вопросом, что им делать с их жизнью. А я должен был сообщить героям моей программы, что она у них – эта жизнь, в принципе, есть, и это кое к чему их обязывает. Причем именно так: она – сама эта жизнь, во всей ее полноте, у них – у них самих, непосредственно, на самом деле, фактически – есть, и, грустно, но факт, с этим надо что-то делать. И каждое слово здесь важно». Думаю, Кортни вряд ли поняла мой ответ – судя по глазам, так не поняла вовсе. Впрочем, куда им, американцам, до нас – таких широких, глубоких и загадочных, что ни конца, ни края не видать?.. Одно успокаивает, что, вследствие своей непонятности, в текст моего интервью эта сентенция явно не войдет.

Психотерапевтическое отклонение.

Когда я только готовил приснопамятную программу своего имени (а продолжалось это долго и мучительно – мои нынешние «братья по разуму» телевизионщики в эту затею не верили совершенно и поголовно), у меня, конечно, были всяческие романтические идеи. Критический взгляд со стороны, который озвучивали все мои без исключения друзья и коллеги, отрезвлял, но вразумить не мог. «Зачем тебе это надо? – спрашивали они меня, а затем превентивно пугали: – Все равно хоть сколь либо серьезный уровень разговора о психотерапии на телевидении невозможен. Станешь всеобщим посмешищем, академическую карьеру испортишь…». И так далее, далее, далее. Но я, хоть все это и понимал, был не приклонен – я хотел проломить стену, с которой столкнулся в тот момент, когда начал (по своим «должностным обязанностям») заниматься популяризацией психотерапии в вверенном мне по этой части городе Санкт-Петербурге. Что это за стена? Попробую показать на примере, потому что по-другому у меня вряд ли получится.


Это была уже какая-то дцатая программа «Доктор Курпатов» – с героями, как обычно, беда. Герои на программу набирались с трудом (не всякий – вы, я думаю, понимаете – согласится прийти к доктору в телевизор, чтобы на всю страну рассказывать о своих психологических проблемах), поэтому мы брали почти всех, кто соглашался на такого рода эксперимент, даже если история героя не была уж какой-то слишком выдающейся – читай «телевизионной», то есть потенциально рейтинговой. Рейтинг – это, все-таки, закон жанра.



И вот эта дцатая программа. Я сижу за столом, надо мной с очередным «досье» нависает шеф-редактор – лучший за все время моей работы на телевидении – Юлия Бредун, Юляша:

- Дорогой доктор, есть женщина, но история – никакая. Возьмешься, будет программа, не возьмешься – катастрофа… – звучит как ультиматум.

Я посмотрел досье – действительно, тоска зеленая: женщина какими-то непонятными судьбами работает в тюрьме, тащит на себе мужа-алкоголика, родители ее притесняют, сын что-то там натворил и т.д., и т.п.. Задаю дополнительные вопросы через редактора (на программе действовало правило – я не встречаюсь с героем до съемок, только на площадке, а все, что мне надо узнать, я узнаю через редакторов), но толку от этих дополнительных интервью на сей раз – опять-таки ноль. Одно понятно и совершенно отчетливо: женщина тянет на себе все и вся, и вот – дотянулась: сил нет – депрессия, здравствуй! И конечно, по уму нужно полноценное лечение – и психотерапевтическое, и психофармакологическое. И вот я такой, прекрасный... «Одна надежда осталась» – на «доктора Курпатова». Но делать нечего – хуже не будет, берем.

- Что приготовить для фокуса? – меня спрашивают.


Тут надо сказать, что была у нас одна хитрость, призванная хоть как-то разнообразить «болтовню в кадре», – сорока двух минутный разговор моложавого доктора с никому неизвестными людьми (а на тв, скажу по секрету, смотрят только «звезд»), – «фокусы». «Фокусами» мы называли манипуляции с предметами: например, человеку, желающему похудеть, я давал гири, чтобы он ощутил, что значит «носить на себе» лишние килограммы, игроману я предлагал разорвать денежные купюры, чтобы он прочувствовал, что значит, «выбрасывать деньги», а для демонстрации синдрома «пустого гнезда» (когда взрослые дети покидают дом, а родители, вследствие изменившегося жизненного стереотипа, впадают в невроз), я демонстрировал натуральные птичьи гнезда (пустые, соответственно). В общем, чего только я не придумывал, чтобы визуально раскрасить бледную картинку «психотерапевтической беседы». У каждого Гудвина должны быть свои «шелковые сердца» и «острые мозги» из иголок и булавок.


- Доктор, а-у! Будет фокус, нет?
- Будет. Приготовьте ящик с камнями и елочную игрушку. Только красивую. Очень.
- Большой ящик-то?
- Обувной коробки хватит.


И вот съемка. Передо мной сидит героиня. По формату программы, она сначала должна рассказать мне свою историю (чтобы зритель понял, о чем речь), дальше я должен задать ей несколько «наводящих вопросов» (чтобы истинную причину ее проблемы «выявить» – пишу в кавычках, потому что я знаю ее заранее, по результатам заочного интервью), а затем то, что мы назвали «поворотной точкой» – когда истинная причина проясняется и возникает новый взгляд на проблему, причем, такой, что «выход» из нее становится самоочевидным. Где-то в процессе я, понятное дело, показываю «фокус».

Но на сей раз все идет по-другому. Она рассказывает, я слушаю. Она говорит тихим, неуверенным голосом, у нее нет никаких «невротических защит» или болезненного ощущения собственной правоты. Она просто раздавлена этой – своей – жизнью. Она жила так, как жила – терпела, приспосабливалась, смирялась, а ее жизнь тем временем разваливалась, как песочный замок без фундамента и опалубки. И вот теперь она как в пустыне – куда идти? Как? Да и по большому счету – зачем? Ветер гонит песок, песок летит по ветру.


- Доктор, давай наводящий вопрос! – бравурно звучит у меня в «ухе» (это Юляша, наблюдающая за происходящим из аппаратной, через динамик в моей ушной раковине пытается «взбодрить» доктора).


А я молчу, продолжаю слушать. Мне нечего сказать. Мне нечего у нее спросить.


- Доктор, хороший мой… Пора задавать наводящий… – это снова Юляша, теперь уже тревожно и жалобно. – Ты же мне даже сценарий не дал. Я тебе подсказать не могу… Ты меня слышишь? А-у-у! Кивни, если слышишь…


Боится, что у меня в динамике села батарейка. Я киваю. И снова молчу. И снова смотрю на нее, на эту женщину. У нее грустные, пустые глаза обреченного, уставшего человека.


- Доктор, твою мать! Я же это не смонтирую! – очередное включение в «ухе», на сей раз радикальное, так сказать. – Ну делай же что-нибудь! Это в корзину все! Она же мертвая!!!


Она мертвая. Факт.


- Послушайте, – говорю я, – я вам сейчас дам коробку с камнями…


Женщина безропотно кивает, а я достаю коробку.


- Видите камни? Подержите их в руках. Тяжелые?


Она делает все, что я говорю. Кивает.


- Закройте и потрясите. Гремят?


- Да.


- А теперь я дам вот эту елочную игрушку… – я протягиваю ей красивый, нежно-голубой, покрытый кружевами «инея» елочный шар.


- Красивый?


- Красивый, – она улыбается, смущенно пожимая плечами.


- А теперь положите его в коробку. Да-да, прямо к камням. И встряхните как следует. Мощно так! – я показываю искомое действие.

Она смотрит на меня испуганно и беззащитно. Кладет шар в коробку. Закрывает крышку. Пауза.

- Она же разобьется… – тихо говорит женщина.


- Жалко вам ее?

- Жалко…

- Не будете трясти?


- Нет, не буду.


- И вот объясните мне, почему стеклянный шарик за три рубля вам жалко, а свою жизнь – нет?..

Она плачет. Но не обреченно, как она обычно это делает – каждый день в подушку, а как-то… счастливо. Стена рухнула. Теперь нам есть, о чем поговорить. И мы говорим, потому что мне теперь есть с кем.
- А можно я возьму ее себе? – спрашивает она в конце нашего разговора.
- Конечно, как и вашу жизнь. Берегите ее.
Она улыбается в ответ. И благодарит меня своими живыми, ожившими глазами.

И если уж совсем закончить с темой интервью, одна зарисовка... У меня есть одна «профессиональная вредность» – встречая человека, я автоматически начинаю оценивать его душевное состояние. Сегодня случайно повстречался с Борисом Берманом и Ильдаром Жандаревым, у которых так же есть своя милая профессиональная привычка – при встрече, они тут же начинают собеседника интервьюировать. И вот сегодня Борис Исаакович, как знал, поинтересовался у меня, имея в виду мой телевизионный опыт: «А вы являетесь сторонником «теории малых дел»?». И я снова задумался – программа «Доктор Курпатов» была малым или большим делом (по классификации товарищей «народников»)? Не знаю, не понимаю. Но сторонником «теории малых дел» – нет, не являюсь. Впрочем, кажется мне, что если уж ты хочешь хоть с чего-то начать, то начни, по крайней мере, с чего-то малого. В нашем случае – по крайней мере, с констатации факта жизни «субъекта», хоть «мертвого», хоть «так и не родившегося».

Впрочем, мне и самому этот, с позволения сказать, призыв кажется слишком литературным: «констатировать факт жизни “субъекта”»… – смешно, честное слово! Все мы, как говорится, взрослые люди – зачем эта лирика и эксцентрика? Но речь идет о моей внутренней, личной убежденности. А коли так, то что с этим поделать? Да, звучит наивно, но я действительно так думаю: констатировать факт жизни «субъекта» нам всем и именно сейчас крайне важно. Является ли подобная убежденность – моя, или чья-либо – неким научным доказательством, которое необходимо принимать в расчет, когда мы разъясняем суть феномена «субъекта»? Нет, конечно – не является, и принимать в расчет ее вовсе не обязательно, и уж точно, что это не руководство к действию. Однако же, всякая убежденность всякого человека, и моя в том числе, проистекает из определенных фактов, пусть они и не складываются, для стороннего наблюдателя, в «убедительную систему доказательств» (довод, который всякий читатель, безусловно, может мне сейчас предъявить). Так что же это за факты?..


В моем случае, а это моя внутренняя убежденность, все они (по большей части, конечно) лежат в плоскости психотерапевтического опыта. Всякий раз, работая с пациентом, я понимаю, что он знает о себе только то, что он видит перед собой в зеркале, а если он чего-то о себе не знает, то только потому, что этого в этом зеркале нет. Не в физическом зеркале, разумеется, а зеркале, если так можно выразиться, психологическом. Мы видим (осознаем, воспринимаем и т.д., и т.п.) себя только со стороны – это закон, всегда – ведь нас двое, «мы» и «себя». Что бы мы не думали о себе, все это уже «отчуждено» нами, то есть, это не мы сами, а это некое «изображение» (образ, представление и т.д., и т.п.) нас, откинутое нашим же ментальным прожектором на экран нашего же восприятия. Я представляю себя, свою жизнь, свои отношения с другими людьми, и все это – пред-ставление (точнее, правда, было бы сказать: пост-ставление – сначала нечто со мной или во мне происходит, а лишь затем я это разглядываю – осознаю, анализирую, просто замечаю). И как только я начинаю это делать – я гляжусь в зеркало.


Мы видим (осознаем, воспринимаем и т.д., и т.п.) себя только со стороны – это закон, всегда – ведь нас двое, «мы» и «себя». Что бы мы не думали о себе, все это уже «отчуждено» нами, то есть, это не мы сами, а это некое «изображение» (образ, представление и т.д., и т.п.) нас, откинутое нашим же ментальным прожектором на экран нашего же восприятия. Я представляю себя, свою жизнь, свои отношения с другими людьми, и все это – пред-ставление (точнее, правда, было бы сказать: пост-ставление – сначала нечто со мной или во мне происходит, а лишь затем я это разглядываю – осознаю, анализирую, просто замечаю).

В зеркале все видится реальным, настоящим, возникает полная иллюзия «факта» – кажется, только протяни руку и вот: я, моя жизнь, другие люди (они тоже там, в моем зеркале), всё здесь – мои мечты, планы, я сам. И, основываясь на этом восприятии, я начинаю рассуждать, думать, делать какие-то выводы, рассказывать об этом своему психотерапевту (описывать ему это «изображение» себя)… Нет, право, в этом зеркале все настоящее – я ничуть не лукавлю, но протяни ты ее – эту свою руку – фактически, и уткнешься в поверхность отражающего экрана, своего зеркала. То есть, все это правда (в каком-то смысле), но все это уже мертвое, некое пост- (даже если я рассуждаю о собственном будущем – как в известной апории: Ахиллес может обогнать черепаху, но он не в силах ее догнать). А потому тут не на что полагаться: каким бы «объективным» и «полным» не было мое отражение (изображение) в моем же психологическом зеркале – это фантазм. У этого человека в зеркале нет ни точки опоры, ни сил, ни жизни, он – плод моего же воображения.

Точка опоры, силы, жизнь есть только у того, кто стоит перед своим зеркалом и разглядывает себя в нем. У него – этого отраженного и отражающегося – есть все это (силы, жизнь, желания и т.д.), он и есть реальный, подлинный, настоящий «субъект». Однако же, и в этом загвоздка, он не видит себя, он видит лишь свое отражение. Внимание: я говорю сейчас о каждом из нас! Мы так живем: мы все рисуем (видим, рассматриваем, осознаем, даже корректируем) себя и свои жизненные планы в этом зеркале, но реализуем (можем реализовать!) их лишь по эту сторону – в реальности (в том, что отражается, а не в том, что отражено). И от того вечные ошибки, «непонятки», удары мимо цели, ведь там – в зеркале – все наоборот, хотя, казалось бы, все настолько реально… И в этом правда: желание заглянуть «по ту сторону» – любимое наше занятие, некоторые жизнь проводят в этом состоянии постоянного заглядывания Туда, и ожидании чуда «Откровения» Оттуда. А тут-то что? По эту сторону? Кто-то об этом задумывался?..



Мы так живем: мы все рисуем (видим, рассматриваем, осознаем, даже корректируем) себя и свои жизненные планы в этом зеркале, но реализуем (можем реализовать!) их лишь по эту сторону – в реальности (в том, что отражается, а не в том, что отражено). И от того вечные ошибки, «непонятки», удары мимо цели, ведь там – в зеркале – все наоборот, хотя, казалось бы, все настолько реально…

Поэтому, когда я говорю о «констатации факта жизни “субъекта”», я говорю о жизненно важном обращении нашего собственного взгляда «назад»: необходимо увидеть себя настоящего – стоящего перед зеркалом, а не отраженного в нем. Оторваться, наконец, от нарциссического образа, и увидеть, что у этого образа есть прообраз – мы сами, живые, из плоти и крови, здесь, тут, перед зеркалом. И в этом вся соль. Только этот товарищ, стоящий перед зеркалом, а вовсе не отраженный в нем, – и есть настоящий он сам, «субъект» (можно даже, ради такого случая, и с большой буквы написать – «Субъект»!). Он в силах, у него есть шанс. А отражение в зеркале, которое мы привычно принимаем за самих себя, – двухмерный самозванец, который не может ничего, ни на что не способен – в общем, типичные такие мы.., до момента, конечно, констатации факта жизни собственной субъективности. Если, конечно, такой момент в нашей индивидуальной жизни наступит.

Впрочем, все это, опять-таки, я прекрасно понимаю, аллюзии: попытка «в картинках» показать то, что и в теории-то понять сложно, а уж реализовать на практике – и вовсе, смертельный номер. Но как бы там ни было, я точно знаю, что пока передо мной – на психотерапевтическом сеансе – сидит подобное, пусть даже и самое красочное, отражение человека, но не он сам, как «субъект», толку от нашей работы будет не много. Лечить, как говорится в таких случаях, можно, вылечить – нельзя.

Является ли все это неким доказательством, аргументом или одной лишь моей убежденностью?.. Не знаю, не берусь судить. Я знаю только, что иногда ты говоришь с «субъектами», а как правило – с их отблесками, с остатками так и не случившейся роскоши. И еще я знаю, что эта убежденность, дает мне силы рассуждать дальше – искать «субъекта», которого все, как кажется, уже благополучно приговорили.


Предлагаю продолжить…

«А был ли мальчик?»

Честно говоря, я никогда особенно не анализировал собственное публицистическое творчество, а тут, вдруг, задумался… Когда я писал свои собственные популярные книжки по психологии, я предлагал российскому читателю не какую-то эфемерную, как мне кажется (казалось?), опору на самого себя, а нечто совсем другое – мол, давайте изучим работу нашего психического аппарата, поймем соответствующие закономерности и начнем соответствующими технологиями, худо-бедно, этот аппарат контролировать. То есть, такое вот позитивисткое запудривание мозгов... Ну правда, взглянем на эту стратегию здраво: я изящно обошел вопрос личной ответственности, деликатно предлагая читателю отнестись к самому себе как к объекту и научиться управлять собой, как своего рода машиной, то есть опять-таки – объектом. И пусть не успех Стивена Кови, но под пять миллионов экземпляров своих книжек я, с таким подходом, все-таки продал. А начни я вызывать к субъектности субъекта?.. Боюсь, и пяти бы тысяч не разошлось.


Конечно, в этом моем авторском подходе было, хотя и не вполне осознанное, но все-таки своего рода лукавство. Посмотрим правде в глаза: я же к кому-то (к какому-то «субъекту») апеллировал – предлагал ему специальными средствами взять под контроль его собственный психический аппарат. То есть, был он, мальчик-то! И видимо имеет место быть. Да, но особенность нашей традиции в том, что его нельзя называть, к нему нельзя обращаться напрямую, иначе он испугается и убежит, уйдет под воду, как у Максима Горького в «Жизни Клима Самгина», одна легенда и останется с наивно-недоуменным вопросом – мол, кто его видел-то, а был ли? Нет, ни заявлять собственное «я», ни взывать к чужому «я» – нельзя никак и не при каких обстоятельствах. Фамильярность выскочки... А помните это замечательное: «Что “я”?! “Я” – последняя буква алфавита!»? Нельзя, нельзя! Молчи, молчи!

Да, но особенность нашей традиции в том, что его нельзя называть, к нему нельзя обращаться напрямую, иначе он испугается и убежит, уйдет под воду, как у Максима Горького в «Жизни Клима Самгина», одна легенда и останется с наивно-недоуменным вопросом – мол, кто его видел-то, а был ли? Нет, ни заявлять собственное «я», ни взывать к чужому «я» – нельзя никак и не при каких обстоятельствах. Фамильярность выскочки... А помните это замечательное: «Что “я”?! “Я” – последняя буква алфавита!»? Нельзя, нельзя! Молчи, молчи!

Не так давно я посоветовал молодому сотруднику почитать одну монографию двадцатилетней давности, он прочел и задал мне прекрасный вопрос: «А почему автор пишет – “мы пришли к выводу”, “в нашем исследовании”, “на наш взгляд” или “на взгляд автора”? Он же один, почему во множественном числе или в третьем лице?». На что я ему ответил, что сам очень сильно удивлялся, когда пошли первые современные переводы зарубежной научной литературы, где автор говорит о себе в первом лице и единственном числе, то есть «я», а потом, когда та же самая трансформация стала происходить и с новыми отечественными монографиями. Вопрошавший посмотрел на меня с недоумением, а я на него… Немая сцена. Вот как объяснить молодому человеку, взращенному на пространствах интернета, что говорить «я» (ИХМО) – это, как бы, не совсем пристойно что ли, неприлично, неуважение какое-то в этом к авторитетам, к «старшим»?

И кажется все в этом слове – «отрок». «Детство. Отрочество. Юность». «Отрок» – это человек, не имеющий права голоса, «отреченный от речи». Если верить этимологическому словарю Макса Фесмера, «отрок» обнаруживается почти во всех славянских языках: в древнерусском «отрокъ», в украинском «отрiк» и древнепольском «оtrоk» – это слуга или работник, в чешском и словацком «оtrоk» – раб, холоп, в верхнелужицком «wotročk» – слуга, работник, батрак, а в болгарском, сербском, словенском – мальчик, несовершеннолетний. Говорить или даже думать у нас – это привилегия взрослого и свободного человека, некой элиты (причем, какой-то, видимо, еще более значительной, чем та, что пишет научные монографии). «Царь-батюшка, не вели казнить, вели слово молвить»... Уже даже в самом понятии «суждения» у нас скрыт «суд» – судить-рядить; если мы что-то «обсуждаем» – мы опять-таки «судим», а еще того хуже – «выносим свое суждение на суд общественности». Это пугает – суд, ответственность.., наказание. Публичность высказывания находится вне нашей традиции: «Не согласен? Выступи! – А что я скажу?» – в этом все, точнее – все мы. «Жираф большой – ему видней», и члены любой «партии власти», по сути, всегда единственной, с поразительным единообразием голосуют единогласно.


Однако, есть и парадокс, с другой стороны. Вот мне, например, всегда казалось странным, что там, где у немца «дважды два – четыре», у нас – нет. И не то, чтобы мы не знали арифметики, или с каких-то принципиальных позиций спорили с Фалесом и Пифагором. Нет, просто сама эта рационалистическая определенность кажется нам сомнительной. Почему четыре? В связи с чем? Кто сказал? А кто он вообще такой?! И так далее, и тому подобное. «Да кто он вообще такой?!» – типичный русский «вопрос на засыпку»; не как у японцев – для определения социальных координат, а нет, напротив, для их трансгрессии, нивелирования. И не скажешь, ведь, ничего в ответ – нет пророка в своем отечестве.


Так как же ужиться в нас рациональности, если мы перманентно переживаем в себе этот тотальный российский парадокс субъектности, сформулированный еще Федором Михайловичем – «Тварь ли я дрожащая или право имею?». Этот вечный конфликт «маленького человека» – низкого, никчемного, ничего из себя не представляющего, ущербного, но лишь в обыденной жизни, потому что в жизни духовной (кажется, что из одной только принадлежности его к православию) обладающего «бессмертной душой» со всеми вытекающими от сюда последствиями – «все под Богом ходим», «перед Богом все равны» и «Бог все видит». То есть, всякому «маленькому человеку» путь лежит в «Царствие Небесное», и чем ты хуже, плоше и неуспешнее, тем оно только лучше. И во всем этом и самоуничижение, и ровно такое же тщеславие, достигающие своих трансцендентных пределов. Потому и «дважды два» под вопросом, и с рациональностью – швах.

 Вот мне, например, всегда казалось странным, что там, где у немца «дважды два – четыре», у нас – нет. И не то, чтобы мы не знали арифметики, или с каких-то принципиальных позиций спорили с Фалесом и Пифагором. Нет, просто сама эта рационалистическая определенность кажется нам сомнительной. Почему четыре? В связи с чем? Кто сказал? А кто он вообще такой?! И так далее, и тому подобное. «Да кто он вообще такой?!» – типичный русский «вопрос на засыпку»

А коли такая неопределенность во всем, то мы, понятно, уповаем на кого-то «сверху» – это, вообще, наша излюбленная метода: кто-то должен за нас подумать, решить, а мы поддержим. Может быть, конечно, это и не так плохо: в конце концов, формирование тренда субъективации, безусловно, лежит на совести интеллектуальной элиты (то есть, тех, кто, по идее, «сверху»). Но если на «Западе» элита – это «интеллектуалы», то у нас элита – это «интеллигенция», что, надо признать, не совсем одно и то же. Интеллектуалы производят смыслы, а что производит интеллигенция? Культуру? Общественное бурление? Извечную оппозицию «метафизической власти»? Андрей Ушаков и Дмитрий Кралечкин в своей монографии «Конец цензуры» иронично замечают: «Интеллигент – тот, кто желает знать, но он не знает, о чем ему нужно знать. Или: интеллигент – тот, кто желает думать, но не знает, о чем ему нужно думать. Интеллигенция сохраняется только в качестве своего обобщенного (и обещанного) голоса, совести и т.д., т.е. не в качестве того или иного содержания, а в качестве места такого содержания»[12].

И как тут не вернуться к упомянутому вопросу Густава Густавовича – станет ли когда-нибудь отечественная философия «также общим культурным сознанием, преображенным в себе и преображающим быт и жизнь человека?». Интеллектуальная деятельность элиты, если она в принципе готова к производству «действительного знания, достигаемого методическим трудом и школою», нужна же не сама по себе и сама для себя, а для того, чтобы формировать как раз те самые способы субъективизации для рядовых, так скажем, субъектов общества, предлагать им эти самые «практики» и «техники». Но если она желает знать, но не знает, о чем нужно знать, а желая думать, не зная, о чем нужно думать, и эманирует исключительно некий абстрактный «голос совести», то на какую парадигму субъективизации мы можем рассчитывать?


Нет, парадигма субъективации в такой ситуации не вытанцовывается, скорее наоборот – сама эта затея воспринимается нашими «властителями дум» как какая-то мелкобуржуазная блажь, лишенная должного «нравственного порыва». Вот, например, актуальный ныне писатель Захар Прилепин выступает на телеканале «Дождь» с «Проповедью»: «Начни с себя – одна из самых отвратительных для меня фраз. Хочешь, чтобы изменился мир? Начни с себя. Хочешь, чтобы изменилась страна? Начни с себя. Хочешь, чтобы изменилась власть? Начни с себя. Давайте продолжим этот нелепый список. Хочешь секса? Начни с себя. Хочешь наказать негодяя? Начни с себя. Хочешь пожрать? Начни с себя. […] Что мне такого сделать с собой, чтобы не тонули корабли и не падали самолеты? Я – это конкретно я: физическое тело и дух, который никто в глаза не видел. Государство вокруг меня – далеко не только я, и как ни странно, его бытие нисколько не зависит от того, как часто я хожу на исповедь. […] Путь нашего духа – это наше личное дело, наше государство – это наше общее дело. Не надо путать частное с общественным и, тем более, подменять одно вторым».[13] И трудно со всем этим не согласиться. Только вот если «я» – это только лишь «физическое тело и дух, который никто в глаза не видел», то корабли, неизбежно, будут тонуть, а самолеты – падать. Потому что, как говорил один из столпов «Западной» рациональности – товарищ Аристотель, «человек – это общественное животное», и отсюда – «субъект» становится таковым, лишь в структуре социальных, общественных отношений. Если же они игнорируются («всем на всех наплевать»), а «я – это только я», то меня нет вовсе.


Человек решается свести счеты с жизнью, когда он не встроен в социальные отношения, и только социальные отношения удерживают его от самоубийства, в случае невыносимых тягот и лишений – поверьте мне, как профессиональному суицидологу, или почитайте Виктора Франкла, на худой конец. А если же все «я – только я», то какое мне дело – нет, даже не до меня самого, а до людей, сидящих в самолете или каютах корабля, мерзнущих в приемное отделении больницы или ждущих защиты от работников правопорядка? Разве мне будет не наплевать? Наплевать – и на себя, а тем более на них. А потому – на авось, Бог не выдаст, свинья не съест, и еще – «Да кто они вообще такие?!». А если я не деятель социальных отношений – то есть подлинный «субъект» (в истинном смысле этого слова), а лишь их пассивный продукт, влекомый по ухабам Судьбы неведомым российским Роком (то есть субъект, лишенный всякой собственной субъектности), то как я могу влиять на саму эту жизнь, которая – прежде всего – и есть этот самый социальный мир? Впрочем, может быть Евгений Николаевич Прилепин просто не так прочитывает фразу «начать с себя», как прочитываю ее я? Может быть, необходимо уточнение – «начать с самого себя»? С того самого «мальчика», который, что бы там не говорили, все-таки был и, вероятно, где-то там, глубоко внутри нас по-прежнему есть? Может быть, стоит обратиться к нему, туда – внутрь?..


Впрочем, может быть Евгений Николаевич Прилепин просто не так прочитывает фразу «начать с себя», как прочитываю ее я? Может быть, необходимо уточнение – «начать с самого себя»? С того самого «мальчика», который, что бы там не говорили, все-таки был и, вероятно, где-то там, глубоко внутри нас по-прежнему есть? Может быть, стоит обратиться к нему, туда – внутрь?..

[1] Триандис Гарри С. Культура и социальное поведение / Пер. В.А.Соснин. – М.: ФОРУМ, 2010. С.159

[2] Цит. по Плотников Н. К истории понятия субъект в русской мысли // Интеллектуальный язык эпохи: История идей, история слов. – М.: Новое литературное обозрение, 2011. – С.113.


[3] Там же, с. 109-110.

[4] Франк С.Л. Предмет знания. Душа человека. – СПб.: «Наука», 1995. С. 508

[5] Вебер М. Избранные произведения: Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова; Предисл. П. П. Гайденко. — М.: Прогресс, 1990. С. 207

[6] Ухтомский А.А. Доминанта души: Из гуманитарного наследия. – Рыбинск: Рыбинское подворье, 2000. С. 261.


[7] Трубецкой С. Н. Сочинения. - М.: Мысль, 1994. С. 495, 498


[8] Плотников Н. К истории понятия субъект в русской мысли // Интеллектуальный язык эпохи: История идей, история слов. – М.: Новое литературное обозрение, 2011. – С. 116.


[9] Шпет Г.Г. Сочинения. – М., 1989. С.53

[10] МакГро Ф. Стратегии жизни. – М.: Издательство «Добрая книга», 2002. – 368 с.

[11] Кови С.Р. 7 навыков высокоэффективных людей. – М.: Издательство «Альпина Паблишер», 2011. – 384 с.


[12] Ушаков А., Кралечкин Д. Конец цензуры. – М.: Академический Проект, Фонд «Мир», 2010. С. 267


[13] Прилепин З. У меня есть претензии к власти в России, поэтому я начну с них, а не с себя. – http://tvrain.ru/teleshow/propoved/zakhar_prilepin_u_menya_est_pretenzii_k_vlasti_v_rossii_poetomu_y...

http://boltsandnuts.ru/community/analytics/2012/03/28/analytics_154.html


Записаться на прием

appointment@kurpatov-clinic.ru +7 (812) 405 74 17
Форма заявки